Настоящий ангелочек. Светлые кудрявые волосы разметались беспорядочными колечками, вокруг головки подобно нимбу, а огромные голубые глаза смотрят на меня со странной смесью страха и робкой надежды, которая необъяснимо сжимает мое сердце.

Малышка топчется на месте и не решается выйти полностью, прячется за краем портьеры, но не сводит с меня пронзительного взгляда.

— Мама… — тихо, почти шепотом, зовет она.

3. Всё повторяется...

Меня точно молнией пронзает. В этом единственном слове звенит столько неуверенности и мольбы одновременно, что невозможно остаться равнодушной.

И я застываю, глядя на этого крохотного светловолосого ангела, а внутри меня что-то необратимо рвется на части.

Дверь снова скрипит, впуская заботливую служанку. Тимессу. Так, кажется ее тот мужик называл.

На этот раз я успеваю разглядеть ее чуть отчетливее сквозь все еще плывущую пелену перед глазами. Совсем молодая девушка, крепкая, темноволосая в сером старомодном платье и более светлой тунике без рукавов поверх него. Почти все на шнуровке.

Ее одежда и весь облик соответствуют обстановке в комнате. Сразу средневековьем пахнуло.

За ней следом в комнату входит еще одна женщина. Пожилая. С уставшим недовольным лицом. В руках она держит глиняную кружку, от которой поднимается пар с резким травяным запахом.

Увидев девочку у занавеси, она недовольно цокает языком.

— А я вот травницу привела. Пусть хоть она вас осмотрит, госпожа, — поясняет служанка. — Диара, а ну не мешайся, — беззлобно шикает она, кивком указывая малышке отойти. — Дай госпоже в себя прийти.

Маленькая Диара тут же съеживается, будто пытается стать меньше, незаметнее. Ее худенькие плечики опускаются, взгляд утыкается в пол, а тонкий голосок звучит совсем тихо, почти шепотом:

— Папа опять злой?

У меня сердце буквально раскалывается от этой фразы. От того, с какой привычной обреченностью она произнесена. Служанка же только отмахивается, присаживаясь на край моей кровати, осторожно придерживая кружку.

— Такова воля богов. Не нам ее оспаривать, — сухо замечает травница. — Господин барон, в своем замке волен делать все, что ему вздумается, дитя. Наше дело — подчиняться да помалкивать.

Она вздыхает, будто сама не очень верит собственным словам, но повторяет их по привычке, как заклинание:

— Ну вспылил немного господин, бывает с ним такое. Зато завтра добрым будет, вот увидишь. Подарков тебе принесет, и маме тоже.

— Воля богов… — слышу я тихое бурчание Тимессы. — Чтоб его Яра на колесо перерождения не пустила.

Она осторожно помогает мне приподняться на кровати и подкладывает подушки, чтобы я села удобнее.

— Не хочу я подарков, — так же тихо отвечает Диара, и в чистом детском голоске звучит совсем недетская серьезность. — Пусть только папа больше маму не бьет. Никогда…

Я чувствую, как к глазам подступают слезы. Боже, что это за мир такой?! Эта беззащитная кроха с растрепанными кудряшками, просит не игрушек и не сладостей, а простой человеческой безопасности для собственной матери!

Что-то в груди сжимается до боли, и я, не в силах больше молчать, хриплю через пересохшее горло:

— Диара…

Голос мой звучит слабо, надтреснуто, но девочка вздрагивает всем телом, и тут же поднимает на меня огромные заплаканные глаза.

Я с трудом поднимаю руку, каждое движение отдается болью в ребрах, и протягиваю ее навстречу малышке.

Этого хватает. Девочка срывается с места и подбегает ко мне, тут же утыкаясь личиком мне в живот, обхватывая ручонками, насколько может дотянуться. Я терплю боль, чтобы ее не напугать.

Осторожно глажу ее худенькие плечики. Они мелко, судорожно вздрагивают. Она плачет совсем беззвучно, будто давно научилась делать это так тихо, чтобы не привлекать лишнего внимания.

У меня в груди невыносимо саднит от горечи. Малышка… как же ты настрадалась, маленькая.

Но тут травница с неожиданной резкостью отстраняет ребенка от меня, оттаскивая ее за плечо, точно надоевшего щенка или котенка.

— А ну не липни к госпоже, — грубовато, хоть и без настоящей злости, произносит она. — Ей отвар пить надобно, некогда с тобой нежничать.

Диара привычно вжимает голову в плечи и покорно отступает в сторону, к той же занавеси, откуда и появилась. Останавливается там, обхватив себя руками, и смотрит на меня огромными испуганными глазами, молча, не издавая больше ни звука, только наблюдая, как меня настойчиво поят из кружки отваром.

— Пейте, госпожа, полегчает, — командует та властно, придерживая мой затылок заботливой рукой.

Горькая, вязкая жидкость обжигает горло, но я послушно глотаю. Я сейчас слишком слабая, чтобы сопротивляться хоть чему-то.

Вижу как Тимесса подходит к девочке и ласково ее прижимает к себе. Та доверчиво жмется к девушке, но отрывая, впрочем своих испуганных глазенок от моего лица.