— Я здесь, — шепчу я едва слышно, скорее для себя самой, чем для спящего ребенка. — Я никуда не уйду. Обещаю.

Что-то щелкает внутри и резко встает на место.

В этот момент, глядя на доверчиво прижавшееся ко мне хрупкое тельце, я вдруг с пронзительной, режущей ясностью осознаю: там, в моем мире, в моей прошлой жизни, я сама стала — пусть невольно, пусть по чужой вине — причиной собственной смерти и смерти своего нерожденного ребенка.

Я сама позволила довести ситуацию до трагического конца, слишком долго терпела, слишком долго надеялась, что все само собой изменится.

Здесь у меня нет права повторить эту ошибку.

Здесь есть эта девочка, маленькая, напуганная, уже познавшая слишком много боли для своего крошечного возраста. Девочка, которая доверчиво зовет меня мамой и цепляется за меня даже во сне.

Я стискиваю зубы, чувствуя, как внутри, где-то на смену выжженному горю, разгорается новое, куда более твердое пламя.

Больше никакой слабости. Никаких слез украдкой в темноте, никакого смиренного ожидания, что все само собой наладится.

Я не знаю пока, что это за мир, кто такой этот барон, и почему духи или боги, или кто там управляет этой вселенной, забросили меня в это чужое избитое тело.

Но я знаю одно совершенно точно: ради этой крохи, уснувшей у меня на груди, я должна выжить. И не просто выжить, я должна стать сильной. Достаточно сильной, чтобы защитить ее так, как не смогла защитить себя и своего собственного ребенка в прошлой жизни.

Я закрываю глаза, чувствуя, как под ладонью мерно вздымается и опускается маленькая спина спящей Диары, и даю себе безмолвную клятву.

Завтра начнется другая история. И на этот раз я не позволю ей закончиться так же, как предыдущая.

5. Память тела

Я всё-таки проваливаюсь в сон — тяжёлый, вязкий, будто тону в чёрной, холодной трясине. Тело наконец-то отпускает сознание, боль немного притупляется, дыхание Диары мерно греет бок…

И тут, когда я расслабилась, меня накрывает кошмар.

Тяжёлая мужская ладонь внезапно зажимает мне рот, прижимая голову к подушке. Тошнотворно пахнет прокисшим вином пополам с перегаром. Я пытаюсь вскрикнуть, но звук умирает под грубыми пальцами. Сердце срывается в бешеный галоп.

— Тихо, — низко, хрипло рычит знакомый голос.

Голос барона, мужа Миринии. Он сильно пьян, я очень хорошо это чувствую.

— Опять притворяешься, маленькая дрянь? Нос воротишь от меня, женушка?

Я и правда пытаюсь отодвинуться дальше от его вонючей пасти.

Громко трещит ткань. Это барон грубо рвет на моем теле сорочку. Холодный воздух ударяет в обнажившееся плечо, потом в грудь. А он продолжает тянуть, сдирает ее дальше, совершенно не церемонясь.

Я же бессильно трепыхаюсь в его руках, бьюсь, пытаюсь вывернуться, но он слишком силен для меня. Мерзавец прижимает меня к кровати, даже не замечая моих усилий.

— Шлюха, — выплёвывает мне в лицо, и в хриплом мужском голосе сквозит ревнивая, собственническая злоба, которую я уже слышала днём. — Думаешь, я не вижу, как ты себя выставляешь, Мири? Как на тебя смотрят? Как ты улыбаешься всем этим жеребцам? Им ты строишь глазки, а от законного мужа лицо отворачиваешь? — низко рычит он.

Затем толкает меня резче, переворачивая на спину, и грубо задирает подол.

Холод. Уязвимость. Ужас, такой плотный, что он сдавливает горло сильнее его руки.

Я пытаюсь сопротивляться, бьюсь ногами, царапаю его запястья, пытаюсь вырваться. В ответ — резкая, звонкая пощёчина. Голова дёргается в сторону, в висках взрывается знакомый звон, а перед глазами вспыхивают искры.

Боль, стыд, бессилие. Вот что я чувствую.

— Не дёргайся, Мири, — рычит он, и я с леденящим ужасом вижу, как его руки тянутся к завязкам штанов.

Толстые пальцы неуклюже теребят пояс, но более страшной картины я еще не видела.

— Я знаю, что делать со шлюхами, — хрипло смеется он.

А я задыхаюсь. В голове звенит, внутри всё сжимается в комок ледяного ужаса и ярости.

Это уже случалось. С этим телом. С Миринией. И сейчас это происходит снова уже со мной. Память тела предательски откликается: знакомый беспощадный вес, знакомый запах и такой знакомый страх, который годами въедался в кости.

Я хочу закричать! Завизжать так громко, чтобы его оглушить и столкнуть с себя! Хочу исчезнуть отсюда!

Вместо этого я слышу только своё сдавленное рваное дыхание под его ладонью и шорох спускаемых штанов.

— Нет… — пытаюсь выдохнуть я сквозь пальцы, но получается лишь слабый, жалобный хрип.

Барон снова смеётся, пьяно, удовлетворенно. Ему нравится мой страх, нравится ужас на моем лице и моя беспомощность перед ним.

Он придавливает меня к кровати всей своей чудовищной тяжестью. Я чувствую, как его колено грубо раздвигает мои ноги. Жар его мерзкого дыхания у самого уха. От зловония кружится голова и темнеет в глазах.