Но здравый смысл и тот самый инстинкт выживания, что срабатывает даже сквозь боль и морок, подсказывает мне одно: молчи. Не сопротивляйся. Плыви по течению…

И я подчиняюсь. Позволяю чужим заботливым рукам вести себя куда-то по коридорам, которые я даже разглядеть толком не могу, пытаясь понять, куда я попала.

2.. Мама...

Меня укладывают на что-то мягкое. Кровать, судя по всему, с балдахином, чья тяжелая ткань нависает надо мной темными размытыми полотнищами.

— Вот так, госпожа, полежите спокойно, — бормочет женщина, поправляя что-то у меня под головой — подушку, наверное. — Я сейчас мигом отвар принесу, тот самый, целебный. Он вам всегда помогает, знаете же.

Голова все такая же мутная.

Ее голос доносится до меня будто сквозь толстый слой ваты, приглушенный, смазанный, слова слипаются друг с другом, и я улавливаю смысл со странным запозданием, будто перевожу с незнакомого языка.

Странно очень. Всё странно.

В голове все еще стоит непрерывный звон, а перед глазами то и дело вспыхивают темные мушки, разлетаясь и множась при каждой попытке сфокусировать взгляд. Я моргаю, борясь с подступающей тошнотой, и заставляю себя оглядываться с осторожностью.

Зрение, наконец, приобретает некоторую четкость. Но это не проясняет картины.

Комната какая-то странная. Неправильная, будто я смотрю на декорацию к какому-то историческому фильму.

Каменные стены, кое-где завешенные плотными гобеленами с потускневшим узором. Тяжелая резная мебель темного дерева. Свечи — настоящие, восковые, — в кованых подсвечниках, а не какие-нибудь стилизованные светильники.

Ни намека на электричество, ни розетки, ни лампочки — вообще ничего современного.

Где я? Это какой-то музей? Реконструкция? Или…

Додумать мысль я не успеваю — женщина, силуэт которой я до сих пор толком не разглядела, вдруг произносит, понизив голос почти до шепота:

— Господин барон вряд ли в этот раз мага-целителя оплатит, госпожа. Так что вы уж потерпите, а я вас мигом на ноги поставлю, и синяки все с лица уберу, не видно совсем будет. Завтра еще краше прежнего будете, вот увидите. А то господин снова осерчает, если гости заметят что не так. А нам его лучше не злить…

Мага-целителя. Господин барон. Гости.

Слова падают в гудящую пустоту моего сознания, но не складываются пока ни во что осмысленное. Женщина торопливо отходит, я слышу ее удаляющиеся шаги и тихий шорох юбок. Хлопает дверь, и я остаюсь одна.

В повисшей тишине звон в ушах будто становится громче, а вместе с ним, урывками, короткими вспышками, начинает возвращаться память…

Костя. Наш последний разговор. Я стояла у самой лестницы на широкой площадке новостройки, куда мы только что переехали. Говорила ему, не оглядываясь на то, что могут услышать соседи, всё равно жильцов здесь ещё мало, только ремонты вокруг идут.

Я говорила ему, что все, с меня хватит, я ухожу. Что так больше продолжаться не может. Я не собираюсь растить ребенка в доме, где отец поднимает руку на его мать.

Он взорвался, как всегда. Кричал, что всегда знал, что я гулящая тварь, что нагуляла неизвестно от кого. И что он не даст мне развода, а если я уйду, то как только ребенок родится, он его у меня отберет, а меня вышвырнет на улицу без гроша.

Снова включал привычный рычаг давления. За эти четыре года я столько раз уже слышала, что обязана ему всем, а без него я никто. Пустышка без связей и денег. Что он только и делает, что пашет круглыми сутками, а я — неблагодарная тварь. А должна быть ему благодарна!

Так часто слышала всё это, что подобные слова уже перестали на меня действовать. И угрозы тоже. Устала. Просто хотелось уйти…

В этот раз я стояла на своем. Сказала, что не передумаю. И не прощу больше.

Та пощечина была последней.

Помню, как страшно исказилось его лицо в тот момент, когда я выкрикнула эти слова.

А потом — короткий беспощадный размах его руки. Тот самый, знакомый до тошноты жест. И он ударил меня по лицу, как делал уже десятки раз.

Но в этот раз я стояла слишком близко к краю лестницы.

Меня качнуло. Ступня соскользнула с края ступеньки. А дальше — падение, дикие кувырки по ступеням и… чернота.

Дальше ничего. Полный провал.

Я лежу, уставившись в полог балдахина надо мной, и отчаянно пытаюсь понять…

Что произошло дальше? Я умерла? Это что, какой-то бред сознания или предсмертное видение? Или…

Тихий шорох за занавесью у дальней стены прерывает мои панические мысли.

Я напрягаюсь, скашиваю взгляд в ту сторону, насколько позволяет раскалывающаяся голова. Тяжелая портьера, закрывающая, судя по всему, альков или какую-то нишу, вздрагивает, чуть колышется, будто ее трогает сквозняк.

Там кто-то есть.

Моя догадка быстро подтверждается. Тяжелая ткань чуть отодвигается в сторону, и из темной щели, выглядывает маленькое детское личико.

Девочка. Совсем кроха, на вид лет трех, не больше.