Будь то банальный стейк из говядины, отбивные из свинины, барбекю с дымком или нежнейшая жареная рыба, равно как и куда более зубодробительные изыски вроде рагу из ягнятины с зеленым горошком, сливочного супа, картофельного пюре на густом масле или запеченных картофельных шкурок — абсолютно каждое блюдо выковано с мастерством истинного столичного кулинара. Вдобавок здешние повара обожают пускаться в диковинные, дерзкие эксперименты: на свет божий то и дело появляются пряные, кисло-сладкие мясные кубики или же рыба, многократно, ювелирно глазированная целой россыпью специй прямо на углях…

Даже в казалось бы консервативной, лишенной простора для маневра выпечке местные маэстро не стали опускать руки. В этом полисе мне посчастливилось отведать такую прорву разношерстных тостов, что диву даешься: с прослойкой из таро, с картофельным пюре, щедро сдобренные сливочным маслом или взбитыми сливками, а то и вовсе усыпанные кусочками фруктов… Было бы желание, а лакомиться новинками, ни разу не повторившись, можно целую неделю напролет.

Но венцом этого гастрономического великолепия по праву признаны их десерты:

Сливочные пудинги, фруктовые желе, торты «Черный лес», морковные и молочные бисквиты, тающие во рту оладьи, нежнейшие яичные тарты…

Выводя эти строки, я физически ощущаю, как мой желудок вновь сводит судорогой голода. Именно эта обжорливая вакханалия держит меня здесь вот уже целую неделю, наглухо отбивая охоту паковать чемоданы. Признаться честно, нынче меня до смерти грызет тревога не за толщину кошелька, а за собственную талию. Я одновременно и возношу хвалу небесам за то, что в номерах не водится весов, и про себя осыпаю хозяев проклятиями за это же самое упущение.

Местные красные вина тоже могут похвастать вполне солидным букетом. Зияющая брешь кроется лишь в одном: им катастрофически недостает благородной, многолетней выдержки. Сдается мне, владельцы окрестных виноделен пока банально не доросли до понимания подобных утонченных материй.

Но мимо чего я точно не могу пройти, так это мимо одной диковинки — искристого холодного чая по-утопийски. Это поистине умопомрачительное зелье! Помимо освежающей сладости и бьющих в нос пузырьков, оно дарит до одури причудливое, сюрреалистичное послевкусие…

Каждый божий вечер я беру за правило фланировать по Муниципальной площади. К слову, это излюбленное местечко для променада у здешней публики — обыватели питают к расплодившимся там белоснежным голубям какую-то маниакальную, фанатичную слабость.

Именно там, на площади, мне довелось пересечься с одним вольным художником по имени Андерсон. Писаный красавец с золотыми руками, виртуозно владеющий кистью. Какая досада, что бедолага оказался наглухо немым…

А еще судьба свела меня с одним литератором, носящим до смешного нелепое имя — Арсу. Этот парень обмолвился, что нынче рвет жилы над монументальным романом, и даже подсунул мне на растерзание первые главы.

Препарировать его писательские потуги я благоразумно не стану. Меня выбило из колеи лишь то, что уже на первых страницах рукописи вылезла целая прорва до боли знакомых имен.

Там засветился и тот самый Андерсон, и Венди… да-да, хозяйка той самой пекарни, в которой я души не чаю…

Когда я в лоб вывалила ему эту претензию, Арсу с железобетонной серьезностью отрезал: дескать, если у творца наступает творческий кризис с выдумыванием имен, одолжить их у соседей да знакомых — это самая что ни на есть заурядная, прагматичная практика.

И тут мне крыть было нечем. Я вынуждена была согласиться.

…

Впрочем, газетные полосы не резиновые, так что на сей раз закругляюсь. Искренне ваша, Шарлотта'.

Моника отложила перьевую ручку и, вооружившись дотошностью, дважды прогнала рукопись перед глазами, сноровисто вымарывая стилистические огрехи и орфографические ляпы.

Будучи писательницей, она отродясь не хватала звезд с небес, перебиваясь жалкими гонорарами за бульварные любовные романы третьего сорта. А стоило ей переметнуться к пастве «Богини Вечной Ночи», как родной батюшка и вовсе наглухо обрубил с ней все связи.

Но фортуна смилостивилась над ней. Едва мисс Форс Уолл — та самая создательница «Грозового перевала» — проторила дорожку путевым заметкам, сорвавшим в послевоенные годы бешеный, ошеломительный куш, Моника тут же оседлала этот тренд. Девушка принялась строчить колонки для баклундской прессы, и эта стезя безупречно легла на её собственные чаяния. Искренняя страсть вдохнула в её очерки первозданную, пульсирующую жизнь, виртуозно выковав из неё весьма востребованную и маститую обозревательницу странствий.

Шарлотта — это был не что иное, как её литературный псевдоним.

Дождавшись, пока чернила высохнут до последней капли, Моника педантично переписала текст набело, сунула шедевр в конверт и припечатала сверху почтовую марку.

Удостоверившись, что адрес на конверте выведен безупречно, леди с густыми, вьющимися смоляными волосами, всем своим видом источающая знойный колорит залива Диси, подхватила изящный ридикюль. Покинув гостиницу, она неспешным шагом направилась к утопийскому почтамту.