Та самая деревянная дверь, лишившись подпитывающей её мощи, не удержала равновесия. Со скрежетом скользнув по обломкам рухнувшей стены, она с глухим стуком плашмя рухнула на усыпанную каменным крошевом землю.

Пелена серо-белой мглы вкупе с проступающими в ней призрачными очертаниями строений бесследно растаяла.

Спустя каких-то пять-шесть минут взмыленный беглец наконец-то выскочил на причал, щедро поливаемый проливным дождем из свинцовых туч.

Его остекленевший взор был до краев наполнен слепой паникой и растерянностью. Бедолага даже ни сном ни духом не почуял, что с палубы пиратской посудины за ним безмолвно, свысока наблюдает чей-то силуэт.

То был не кто иной, как молодой мужчина с рублеными, суровыми чертами лица, увенчанный полувысоким шелковым цилиндром и облаченный в длинный черный плащ.

Верду, не тратя ни доли секунды на раздумья, пулей взлетел по трапу на борт. Промчавшись ураганом по коридорам, он взлетел на вторую палубу и вломился прямиком в свою каморку.

Бам!

Мужчина с оглушительным грохотом захлопнул за собой створку. Забившись в угол узкой, жесткой койки и наглухо укутавшись в одеяло, он продолжал биться в мелкой, судорожной дрожи.

Лишь когда очередное ребро с хрустом переломилось, обрушив на рассудок ослепительную вспышку агонии, его мало-помалу начало отпускать. Придя в себя, он с ужасом констатировал, что руки и ноги окончательно стали ватными, тело пышет нездоровым жаром, а каждый судорожный вдох гулким раскатом отдается в ушах.

Титаническим усилием воли выпутавшись из пут классической мантии, он вновь безвольным кулем рухнул на матрас. Голова нещадно шла кругом, к горлу подкатывал тошнотворный ком, а кислорода катастрофически, до удушья не хватало.

Тем временем снаружи, на палубе, тот самый суровый мужчина плавным жестом вскинул руку. Выудив прямо из пустоты леденящую душу перчатку, сшитую из человеческой кожи, он сноровисто натянул её на левую кисть.

В следующую же долю секунды его силуэт бесследно растаял в воздухе, виртуозным скачком вынырнув на окраине руин, аккурат подле той самой заброшенной деревянной двери.

Склонившись, он без малейшей суеты поднял створку и вновь прислонил её к истерзанному, наполовину обрушившемуся остову каменной стены.

Вслед за этим незнакомец в черном плаще с ювелирной точностью скопировал недавние пассы Верду. Мертвой хваткой вцепившись в ручку, он с силой провернул её вниз.

Толкнув преграду от себя, он распахнул её настежь, так, что полотно тяжело привалилось к камню.

И в тот же миг его взору предстала пелена серо-белой мглы, сквозь которую призрачными миражами проступали очертания незнакомых улиц и зданий.

Среди этого морока самой осязаемой, кристально четкой постройкой высилась телеграфная контора порта Банси. Остальные пейзажи терялись в мутной, зыбкой дымке.

Именно тогда тот самый ровный, монотонный голос из недр телеграфа прорвался сквозь раскрытый проем с вопросом:

— Ты… кто… таков?

— Я… Герман… Воробей, — безупречно скопировав этот прерывистый ритм, глухо отозвался юноша в цилиндре.

Под сводами телеграфа вмиг воцарилось леденящее, звенящее безмолвие. Казалось, незримая тень бесшумно крадется к порогу.

В эту самую долю секунды Герман Воробей круто повернул голову, устремив тяжелый взгляд в совершенно ином направлении.

Из самых недр теряющейся во мраке улицы вынырнул человеческий силуэт. Незнакомец щеголял в соломенной шляпе, с небрежно перекинутым через шею полотенцем, и с натугой, низко согнувшись, волок за собой некую ношу.

По мере его приближения очертания поклажи обретали всё более осязаемую ясность.

То оказалась небольшая, выкрашенная в черный цвет двухколесная коляска. Её венчал легкий навес, призванный укрывать седоков от палящих лучей или дождя.

Внутри вольготно устроилась дама в изысканном, приталенном платье, изящно обмахивающаяся круглым веером с росписью из цветов и птиц.

И седока, и самого возницу наглухо укрывала плотная пелена тумана, напрочь лишая возможности разглядеть их черты.

Лишь когда повозка поравнялась с Германом Воробьем, его пронзительный взор с горем пополам пробился сквозь дымку, выхватив леденящие душу детали.

Лицо надрывающегося возницы сгнило до самых костей, щедро источая мерзкий, бледно-желтый гной. А у той самой утонченной леди на каждом не скрытом веером или шелками дюйме плоти вздулась глянцевая, лоснящаяся кожа, сплошь усеянная трупными, иссиня-черными пятнами.

Дзинь! Под звонкий перелив колокольчика прямо перед носом сыщика пулей пронесся синий трамвайчик, состоящий всего из парочки вагонов.

Лишь теперь юноша с легкой оторопью констатировал: брусчатка улицы изрезана антрацитовыми рельсами, а в небесах над ними змеится паутина проводов.

На самой крыше локомотива громоздился диковинный, хитроумный металлический пантограф, со скрежетом скользящий по этим самым натянутым жилам.

Сквозь мутные стекла вагонов Герман Воробей воочию узрел пассажиров сего рейса.