— И чем дольше коптишь небо, тем чаще эта ностальгия берет за горло. Словно опавший лист, что неизменно рвется обратно, к корням своего древа… Впрочем, у меня хотя бы есть дочь, была жена и двое сыновей. В этом мире меня всё еще держат прорва незримых нитей, дарующих хоть призрачную иллюзию принадлежности и дома. А вот ты… Я нутром чую твое абсолютное одиночество. Одиночество, пронизывающее до самых костей.

Выдержав паузу, Рассел внезапно, с глубокой горечью и надрывом вздохнул:

— Эх, вот бы мы оба всё еще жили в ту нашу родную эпоху. Я бы каждый божий день пунктуально таскался на работу, нет-нет да и батрачил бы на сверхурочных. А стоило бы выкроить свободную минутку — мчался бы поглазеть, как дочурка возится в своих кружках, забирал бы её домой, попутно прихватив для жены ту самую мелочь, о которой она плешь проела напоминать. По выходным мы бы выбирались куда-нибудь проветриться, или же наведывались в гости то к теще с тестем, то к моим старикам, просто чтобы посидеть рядом…

— А когда рутина и быт прижали бы меня к стенке, выжав все соки, я бы прикрылся предлогом, мол, ты проставляешься. Мы бы завалились сугубо мужской компанией куда-нибудь в уличную забегаловку: взяли бы шашлычков, опрокинули по пинте-другой, вдоволь почесали языками да перемыли косточки ублюдку-боссу. Предались бы ностальгии по тем безбашенным, дерзким юношеским денькам, ну и заодно проели бы тебе плешь, чтобы ты наконец-то завел себе девчонку… А наутро, как только хмель бы выветрился, я бы вновь, с бьющим через край запалом, ринулся в бой с этой жизнью…

Клейн слушал эту исповедь в абсолютном, звенящем безмолвии, ни единым жестом не перебивая стариковскую болтовню великого императора.

Голос Рассела дюйм за дюймом стихал, после чего монарх издал тихий, светлый смешок:

— Прощай, друг.

— Искренне уповаю, что однажды нам всё же суждено будет встретиться вновь.

Его фигура с пугающей скоростью подернулась призрачной дымкой, словно окончательно испаряясь из ткани этой реальности. На железно-черном престоле остался лишь эфемерный, едва уловимый след былого величия.

Рассел Густав благополучно вернулся в объятия вечного, беспробудного сна.

Глава 1309 Наставничество на дому

Левиафан «Рассвет», заложив три круга вокруг того самого первобытного острова, наконец-то взял курс на горизонт, наглухо затянутый штормовыми тучами.

Бернадетт медленно, с тяжелым сердцем отвела взгляд от удаляющейся суши, устремив взор на парящую в полувоздухе «Диадему Мудреца».

Будучи «Мастером Пророчеств», она кристально ясно лицезрела шанс на возвышение. Девушка железобетонно осознавала: таинство благополучно завершено, а катастрофа, в которую были втянуты силы заоблачного эшелона, предотвращена.

Вот только ценой за этот триумф стала необходимость собственными руками наглухо запечатать родного отца. Того самого человека, по которому она отчаянно тосковала и чьи следы рыла носом землю больше сотни лет.

— Воистину, какая блестящая, едкая ирония судьбы… — едва слышно, словно про себя, прошептала «Королева Мистики», не отрывая глаз от выложенного из бриллиантов вертикального ока.

С того самого дня, как она покинула Интис, её душу грели лишь две заветные мечты. Первая — докопаться до подлинной истины минувших дней, дабы понять, не возвела ли она на отца напраслину. И вторая — пройти по Его следам, воочию узреть пережитое Им и выпытать, теплится ли хоть призрачный шанс на Его воскрешение.

Первый пункт уже благополучно воплотился в жизнь: суровая правда гласила, что она и впрямь жестоко, несправедливо осудила Рассела. Это кристальное осознание смыло с души свинцовую тяжесть и горечь, выжгло былую ненависть без остатка, вот только взамен её сердце затопило обжигающее, невыносимое чувство вины.

Снедаемая этим жгучим стыдом вкупе с вековой, щемящей тоской, она из кожи вон лезла ради второй цели. Увы, финал оказался бесконечно далек от сказочного хэппи-энда.

Не будь на горизонте ни единого проблеска надежды, она бы вряд ли испытала столь сокрушительный душевный надлом. Но ведь спасительный луч уже забрезжил, она стояла с отцом лицом к лицу — и всё ради того, чтобы своими же руками вновь ввергнуть Его в пучину беспробудного сна.

Погрузившись в глухое, звенящее безмолвие на несколько долгих минут, Бернадетт титаническим усилием воли взяла эмоции в узду. Её лазурные глаза, заволоченные было пеленой тоски, вновь обрели первозданную, ледяную ясность.

Отбросив прочь любые колебания, жгучую вину и разъедающую апатию, девушка решительно вскинула правую руку. Из-под её пальцев в воздухе один за другим начали выплетаться искрящиеся звездной пылью древние руны. Этот виртуозный пасс выудил из небытия того самого призрачного посланника, чья верхняя половина походила на человека, а нижняя клубилась ураганом. Забрав у духа часть вспомогательных ингредиентов для эликсира «Мудреца», она изготовилась к таинству.