Пожалуй, он заслуживал большего уважения, раз цитирует Аттикуса.

— Верно. Но что еще? Тут есть кровь, увечья и…

— Вы художница? — резко перебил он.

Я нахмурилась от такой беспардонности.

— Нет.

Он вскинул бровь.

— Скульптор?

— Нет, но…

— Иллюстратор? Дизайнер? Фотограф? — перечислял он. — Может, у вас есть степень по искусствоведению?

Я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

— Формально нет, однако…

— Тогда по какому праву вы делаете подобные замечания? Вы уж точно не входите в число уважаемых критиков.

Вот же засранец.

Не стоило заводить разговор о чертовой картине, если он не способен вынести чужого мнения.

Я шумно выдохнула.

— Может, мне стоит повторить ваш вопрос:вы оскорблены?

Его взгляд ожесточился.

— Нет. Я просто не вижу смысла выслушивать беспочвенные рассуждения человека, у которого нет ни навыков, ни опыта, ни экспертизы в этой области.

Ясно. Он просто в себе не уверен. Понятно.

— Выставлять свое искусство — значит обнажать сердце.

Так мама сказала мне, когда я впервые представила свою короткометражку на школьном фестивале и разрыдалась, когда жюри разнесло мою работу в пух и прах. Она усадила меня рядом, взяла за руку и сказала:«Ты из рода Синага, Рейна. А нага — это дракон. Ты не ждешь одобрения. Ты берешь его сама, и если нужно сжигаешь всё на своем пути».

— Возможно, вам не стоит ходить по галереям, если вы так болезненно реагируете на критику чужих работ, — бросила я.

— А вам, возможно, не стоит комментировать вещи, в которых вы ничего не смыслите.

Сердце предательски екнуло, когда он резко сократил дистанцию. Его массивная фигура оказалась так близко, что я почти физически ощутила, как чьи-то невидимые пальцы сжимаются на моем горле, медленно выкачивая кислород из легких.

Но я скорее умру, чем позволю ему себя запугать.

— Если я не ошибаюсь, Мэддокс Шоу не женщина. Так что мои наблюдения не являются ни беспочвенными, ни ошибочными.

— О боже, — фыркнул он. — Ваше умение читать таблички дает вам столько же квалификации, сколько есть у школьника.

Ладно. Если он хочет играть грязно, я тоже могу.

— Посмотрите на «Перед зеркалом» Эдуарда Мане, а затем на «Женщину за туалетом» Берты Моризо. Поставьте их рядом и спросите себя, чувствуется ли рука женщины. В одном случае это объективация модели, в другом — её романтизация. Картина — это история, сжатая до одного кадра. Единственное, что воспевает Шоу — собственное умение владеть кистью.

На его лбу вздулась вена, будто он с трудом удерживался от взрыва.

— Знание названий известных картин не делает вас критиком. Это делает вас никем с избытком свободного времени и полным отсутствием собственного таланта.

Ого . Удар ниже пояса.

Не представляю, почему он так лично воспринимает критику в адрес постороннего человека.

— Ваша неспособность сформулировать достойный ответ на мое наблюдение очень красноречиво говорит о вашей собственной квалификации, раз единственное, на что вы способны — это жалкие нападки на мою личность. Это напоминает мне детсадовские перепалки. По правде говоря, последний раз я сталкивалась с такой тактикой в средней школе.

Он сверлит меня взглядом, пытаясь в уме разорвать на куски. Я затаила дыхание, считая секунды и ожидая следующей попытки меня унизить. А затем я просто стояла в оцепенении, глядя, как он стремительно вылетает с выставки. Он что… просто сбежал?

Я недоуменно моргнула.

Что это вообще было?

Определенно, это событие отправится в мою воображаемую копилку самых странных встреч.

Да и плевать. У него явно какие-то проблемы, в которых ему стоит разбираться не со мной.

Тряхнув головой, я проверила телефон: Лоуренсу еще ехать минут двадцать. Жаль, что я не взяла ноутбук — могла бы провести время с пользой. Я и так проторчала здесь дольше, чем планировала.

По крайней мере, хоть с кем-то об искусстве поговорила.

К тому времени как он приехал, дождь уже вовсю барабанил по стеклянному потолку. Я успела осмотреть все инсталляции и напоследок еще раз сердито взглянуть на «Падшего ангела» Шоу.

Вид его сияющего лица вызвал у меня почти физический дискомфорт, настолько моя реакция была далека от его искренней радости. У Лоуренса было из тех знакомых лиц, что встречаешь сотни раз: стандартная привлекательность обычного парня лет двадцати пяти. Он точно в чьем-то вкусе, просто не в моем.

— Я тут кое-что принес, — капли дождя разлетелись с его выбеленных волос, когда он скидывал рюкзак.