— Это должно меня оскорбить?

Отступаем. Срочно отступаем.

Проклятье, надо было говорить о погоде.

Я нехотя заставила себя посмотреть ему прямо в глаза и это стало роковой ошибкой. Такого потрясающего оттенка зеленого я не видела никогда: глубокие изумрудные кольца и реки шалфея. Они казались почти неестественными.

Пальцы непроизвольно дернулись от желания схватить камеру и запечатлеть каждую деталь его лица. Ямочку под нижней губой, темный изгиб ресниц. Даже то, как идеально уложенные пряди падали ему на лоб — аккуратно, но с той долей небрежности, будто он только что встал с постели и просто провел по волосам рукой.

На нем был безупречный наряд в стиле английского поместья: вязаный жилет, рубашка, ботинки челси и твидовый пиджак, перекинутый через локоть. Легкая щетина стала финальным штрихом в этом образе.

Честно говоря, никакая линза не смогла бы передать эту утонченную красоту. Если бы Афродита увидела его на улице, она бы поразила его молнией из чистой ревности. Наверное, мне вообще не стоило открывать рот.

Дыхание сбилось, пока я судорожно пыталась вспомнить, что он спросил. Прочистив горло, я наконец выдавила:

— Это лишь проницательное наблюдение человека, привыкшего замечать детали.

Мне стоило огромных усилий не уставиться на то, как перекатываются сухожилия на его предплечьях, когда он убирал руки в карманы. Я не купилась на этот напускной вид безразличия. Если бы я не изучала каждый миллиметр его облика, то пропустила бы момент, когда его густые брови едва заметно дрогнули.

— И что же привело вас к такому выводу?

Этот британский акцент можно было слушать вечно. Глубокий, элегантный, он звучал так, будто мужчина намеренно напускал на себя томности.

Он выпрямился, бросая мне немой вызов, ожидая, что я спасую. И, видит бог, это меня задело. Он выглядел как человек, привыкший всегда получать желаемое.

К несчастью для него, я была измотана недосыпом, по горло завалена стрессом, перекачана кофеином — и мне было что сказать. Он мог сколько угодно сверлить меня своими красивыми зелеными глазами, но ничто не отменяло того факта, что сейчас я была готова на что угодно ради хорошей встряски.

Мне не хотелось думать о запоротых кадрах, ждущих меня дома. Или об эссе, к которому я еще не притрагивалась. Или о дурацком тесте по факультативу, который я выбрала только из-за удобного расписания.

Поджав губы, я снова повернулась к картине. Если этот человек хочет спорить о вещах, в которых я права — что ж, я в деле.

— В этой работе заложен глубокий смысл, очевидно. Здесь есть гармония, феноменальная детализация, безупречная композиция и сочетание цветов, — я бросила на него взгляд через плечо. — Но в ней нет близости.

В последнее время все работы Шоу страдали этим недугом.

Он издал смешок, будто я действительно сошла с ума.

— Вряд-ли это произведение задумывалось как ода любви.

Я с досадой закатила глаза от его типичной мужской логики. Он, небось, в галерею-то первый раз зашел. Если честно, я даже не была на сто процентов уверена, что автор — Шоу. Я не читала табличку, просто стиль был слишком узнаваемым. Мама всегда говорила, что не стоит читать описание, пока не соберешься уходить: если тебе нужно что-то прочесть, чтобы понять картину, значит, художник плохо справился со своей задачей.

Живописец ясно дал понять, что между ним и женщиной на холсте есть какая-то связь. Но я не чувствовала её природы. В этом и заключалась часть проблемы. Второй же проблемой было поведение этого человека.

— Быть понятым значит познать близость, как говорится. Художник знает свою модель, но за всеми этими символами и красивым фоном обычные люди её не видят. Это односторонние отношения между творцом и объектом.

Сейчас был бы самый подходящий момент, чтобы замолчать. Наши взгляды столкнулись. От него исходили волны раздражения, и я буквально чувствовала, как он прожигает дыру в моей голове.

Тем не менее, я продолжила:

— Возьмите, к примеру, натюрморты Марии ван Остервейк. Это всего лишь букет цветов, но вы чувствуете связь в каждом изгибе лепестка. Она боготворит цветы, обожает их каждой клеточкой своего существа и заставляет вас делать то же самое. Только женщина может так любить что-то неодушевленное. А это?

Я прищурилась, вчитываясь в имя на табличке. Предсказуемо, ведь я оказалась права.

— Похоже,Шоу больше заботило то, как бы покрасоваться своей мелкой моторикой, чем создать настоящую связь. Эта женщина для него предмет исследования, а не муза.

Не всегда можно с ходу определить пол автора, но иногда, если добавить немного критического анализа, всё становится ясно как день.

— Это жестокая картина, — я рискнула еще раз взглянуть на него. Он стоял такой неподвижный, словно высеченный из камня.

— Здесь и не должно бытьблизости , — процедил он сквозь зубы. — «Когда дело касается искусства, важно не прятать свое безумие».