Она таскала меня на каждое арт-событие и выставку в нашем городе, а иногда и сама выставляла там свои работы. Уверена, сейчас её дух стоит рядом и нещадно критикует каждое полотно на кобальтовых стенах. Наверное, она счастлива как никогда, наконец-то воссоединившись со своей родственной душой. Но я эгоистка и отдала бы всё, чтобы она осталась со мной.

Глубоко вздохнув, я сунула телефон в передний карман сарафана и отошла от странной световой инсталляции обратно к живописи. Ни у меня, ни у мамы никогда не было тяги к концептуальному или современному искусству, но это не мешало нам делать вид, что мы в нем что-то смыслим. Проходя мимо каждой работы, я невольно представляла, какие беспощадные колкости она прошептала бы мне на ухо, убедившись, что никто не слышит.

Мама была художницей-сюрреалисткой с индонезийским колоритом. Её картины до сих пор висят в музеях по всему миру, даже в президентском дворце Мердека. Та часть авторских отчислений, которую она не направила на благотворительность в Индонезию, теперь копится в трастовом фонде, к которому я не смогу прикоснуться до двадцати пяти лет.

Она могла не смыслить в управлении камерой, но именно она обучила меня искусству кино и отправляла на любые курсы, чтобы я стала лучшей в своем деле. Или хотя бы попыталась. Судя по оценкам, в этом направлении я терплю сокрушительное фиаско. До маминой смерти мой средний балл был безупречным. Сейчас же — хвастаться особо нечем.

Я замерла перед картиной, на которой пастух вел стаю волков через лабиринт, и в животе неприятно засосало от воспоминания о последних маминых словах.

«Найди Шепарда».

Мне так и не довелось спросить, имела ли она в виду кого-то конкретного.

Честно говоря, я, скорее всего, просто слишком глубоко копаю. Мама никогда не была особо набожной, но когда конец стал близок, она искала утешения во всем подряд, даже если для меня это не имело смысла. Что бы ни творилось у неё в голове, ответов мне уже не получить.

Я остановилась перед изображением мертвого ангела, подвешенного вверх ногами. Сцепив руки за спиной и слегка склонив голову на бок, я принялась изучать полотно. Оно было, как минимум, интригующим.

Работы Мэддокса Шоу обычно такими и были. Пару лет назад мама водила меня на его выставку в Чикаго; она следила за его карьерой с тех самых пор, как он еще подростком впервые попал в новости. У этого человека определенно есть талант, но он уже далеко не так хорош, как раньше. Видимо, за каждым взлетом следует неизбежное падение.

Ангел на картине пытался удержать свое изувеченное тело сломанными пальцами. Фарфоровую кожу пятнали полночные тени и капли багрянца. Вокруг него теснились лужи алого и королевского синего бархата, вазы, драгоценности и золотая филигрань. Чем дольше я всматривалась, тем очевиднее становилось, что на картине изображена женщина, а не мужчина.

Пришлось подойти ближе, чтобы разглядеть детали. Её глаза были пусты. Тьма запеклась в трещинах на коже, и лишь из самой глубины пробивался тусклый свет. Хрупкие руки и обрывки золотых нитей едва удерживали осколки её существа. Кожа у линии роста волос свисала клочьями, будто с неё сняли скальп, но, присмотревшись, я поняла, что на ней парик.

Самым жутким открытием стало даже не то, что она пыталась собрать себя воедино. Она прикрывала округлившийся живот, где тени внутри были на пять тонов светлее. На фоне неоклассического здания факультета искусств и угрюмых красок разгневанного неба картина Шоу выглядела прекрасно-грозно.

Уровень детализации и глубина мысли в этой работе граничили с гениальностью. Через сто лет критики будут воспевать её как шедевр, а любой студент-искусствовед с восторгом расшифровывал бы её смыслы часами. Вот только чего-то фундаментального здесь не хватало.

Мне хотелось узнать больше об этой женщине, но картина не сбивала меня с ног. Я не пойду спать с той глубокой душевной болью, которой пытался достичь автор. Проще говоря, работе не хватало искренности.

— Довольно сильная картина.

Я резко обернулась на голос и едва не подпрыгнула от неожиданности. Как долго он здесь стоит?

Глаза непроизвольно расширились, но я сразу заставила себя отвернуться к картине, попутно запечатлевая в памяти его профиль. Темные волосы, волевой подбородок, очки, высокий рост, британский акцент. В его позе чувствовалась расслабленная, манящая уверенность, от которой — видит бог — по ногам пробежала легкая дрожь. Его смело можно было заносить в список экспонатов этого здания.

Если я позволю себе еще один взгляд, то рискую просто уставиться на него в упор, а меня воспитывали иначе.

Краем зрения я видела, как он изучает полотно, точно так же, как я последние десять минут. Но всё мое внимание теперь было приковано к этому великолепному шестифутовому экземпляру по соседству.

И я понятия не имела, как вести себя в такой ситуации.

Что было бы нормальным? Кивнуть? Промычать что-то в знак согласия? Сказать какую-нибудь банальность про паршивую погоду?

— Сразу видно, что писал мужчина.

Черт. Слишком прямолинейно.

Он мгновенно перевел взгляд на меня.