Зал буквально взрывается громом рукоплесканий, когда Дэниел возвращается на свое место. Я же поступаю так, как обязан поступить любой любящий сын для поддержки отцовской кампании: соединяю ладони и начинаю хлопать громче любого другого человека в нашем ряду.

Дэниел застывает на платформе, улыбаясь с видом триумфатора, заранее знающего о своей победе. Вопрос заключается лишь в том, чье именно кресло он займет — моего отца, Дорнмонтов или Хопкинсов.

Правая рука верховного магистрата медленно приближается к центральному канделябру, чтобы погасить пламя специальным колпачком. На этом церемониальная часть сегодняшнего собрания объявляется закрытой.

Присутствующие почти мгновенно вскакивают со своих мест. Большинство аколитов покинут это здание прямо в плащах и масках — переодеваясь перед самым возвращением в общество.

Не считаю себя завистливым человеком, но сейчас я искренне завидую каждому, кто имеет возможность уйти. Моя досада усиливается, когда Роланд направляется прямиком ко мне, стоит мне подняться на ноги. Эби и Спенсер — эти везучие мерзавцы — умудряются мгновенно испариться.

Мой многоуважаемый донор спермы срывает с лица маску и властным жестом приказывает мне сделать то же самое. Разумеется, я игнорирую это требование.

Я сдерживаю ярость, когда он бесцеремонно притягивает меня к себе за плечо, демонстрируя окружающим иллюзию здоровых и крепких отношений между отцом и сыном. Это — неотъемлемая часть его публичного образа примерного семьянина.

Он увлекает меня за собой, заставляя пристроиться к хвосту уходящей толпы.

Он понижает голос, сохраняя при этом абсолютно невозмутимое выражение лица.

— Я не знаю, в какие глупые игры ты вздумал играть, но ты находишься здесь ради определенной цели. В тот самый момент, когда ты перестанешь приносить пользу, я без колебаний найду тебе замену.

Маска надежно скрывает мою яростную гримасу.

Как только мы покидаем общий зал, его рука соскальзывает с моего плеча. Как дрессированный пес на коротком поводке, я покорно следую за ним в его личный кабинет, расположенный дальше по коридору. Вспыхнувшая люстра озаряет пространство, напоминающее логово мафиозного босса из голливудских лент шестидесятых годов. Интерьер представляет собой безвкусную смесь красных оттенков и махагони с редкими вкраплениями черного цвета.

Я небрежно сбрасываю маску и плащ, отправляя их в шкаф. Похоже, Спенсер уже успел забежать сюда ранее, чтобы оставить свои вещи. Роланд протягивает мне свое облачение, и, поскольку я все еще остаюсь его слугой, я принимаю и его одежду — мысленно надеясь, что она как следует помнется в шкафу.

— Слушай меня сюда, — начинает он.

Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы просто не развернуться и не выйти вон. Я медленно поворачиваюсь к нему лицом, стараясь сохранить непринужденную позу и абсолютное хладнокровие, пока он смотрит на меня свысока.

— Ты обязан доказать свою полезность и сделать все, что в твоих силах, чтобы мысохранили свое место и избавились от Дэниела.

Я издаю короткий смешок. Меня сложно назвать любителем доносов, но порой обстоятельства требуют гибкости.

— Непременно. Я направлю соответствующий запрос верховному магистрату.

Мы ведь не можем безрассудно истреблять друг друга без надлежащего контроля. Убийство допустимо до тех пор, пока оно не направлено против другого аколита — если только на то нет прямого дозволения нашего лидера.

Статус аколита дарует абсолютную защиту. А покушение на одного из нас без одобрения сверху повлечет за собой суровые последствия. И я бы с удовольствием посмотрел, как Роланд столкнется с ними лицом к лицу — более того, я бы лично вызвался освободить его грешную душу от тела.

Он заметно напрягается, и эта реакция приносит мне настоящее удовлетворение.

— Он представляет прямую угрозу для всего Ордена.

— Я обязательно упомяну об этом в своем запросе.

Уголок его губ едва заметно дергается. Перстень на его мизинце ярко поблескивает в золотистом свете ламп. На моей коленке до сих пор красуется след от этого украшения, оставшийся с тех пор, как он жестоко избил меня за то, что я случайно споткнулся о его туфли.

— Я не для того растил тебя, чтобы ты проявлял неуважение к старшим по званию, — резко бросает он.

— Вы меня не растили.

Впрочем, вы регулярно избивали меня до такой степени, что я долгое время не смел даже поднять на вас взгляд или вымолвить слово . Это происходило в те мрачные годы, когда в моей жизни еще не появился Шепард. Только с приходом Спенсера я сумел обрести внутренний стержень, превратив свое молчание в праведный гнев, впоследствии переросший в искусство.

— Вот как? И кто же, по-твоему, оплачивал все твои счета, позволившие тебе оказаться там, где ты сейчас находишься? — спрашивает он с выраженным английским акцентом, наливая себе порцию виски.