Этот вопрос заставляет мою землю уйти из-под ног, а в груди снова зарождается то самое странное чувство, что преследовало меня прошлой ночью. Я ожидала едкого замечания о том, что сейчас не часы приема или что мне следовало записаться заранее, ведь в университете поговаривают, что он крайне щепетилен в вопросах своего покоя.

— Мы можем поговорить? — я судорожно сцепляю пальцы, чтобы перестать теребить рукав кардигана. — По поводу вчерашнего.

В глубине глаз Шоу проскальзывает нечто темное. Он медлит мгновение, после чего отступает в сторону, пропуская меня внутрь, но перед этим выглядывает в коридор, проверяя, не заметил ли кто-нибудь его постыдную маленькую тайну. Мое намерение расспросить его о странном поведении мгновенно угасает — как и любое желание сейчас нарушить эту звенящую тишину.

Его студия выглядит простопотрясающе .

Не дожидаясь приглашения, я прохожу в его личное пространство.

Комната занимает угловую часть здания и плавно уходит в противоположное крыло, образуя очертания латинской буквы L. Послеполуденное солнце заливает своим светом холсты, заполонившие всё пространство студии. Они висят на темно-зеленых стенах, теснятся стопками прямо на полу или же гордо возвышаются на мольбертах, приковывая к себе внимание. Повсюду расставлены глиняные скульптуры — причем одни из них требуют последних штрихов, в то время как другие кажутся бесконечно далекими от завершения.

Здесь есть абсолютно всё, что может ему понадобиться. У одной из стен приютилась небольшая кухонная зона с холодильником, переносной плиткой и микроволновой печью. На кожаном диване небрежно брошено скомканное одеяло, а подушка опасно накренилась, едва не соскальзывая на персидский ковер.

Мне не доводилось слышать ни об одном другом профессоре, которому была бы дарована подобная роскошь. Я почти уверена, что остальным преподавателям искусства полагаются крошечные унылые кабинеты и общие мастерские, которые нужно бронировать заранее. И всё же он устроился здесь, как настоящий монарх. Полагаю, такое огромное пространство необходимо ему для того, чтобы в нем уместилось его непомерное эго.

Шоу не делает ни единой попытки остановить меня, когда я прохожу вглубь комнаты, — и я расцениваю это как безмолвное приглашение.

Мои губы невольно приоткрываются, пока я жадно впитываю взглядом каждое незавершенное произведение. Мне приходится спрятать руки в карманы, чтобы подавить искушение перебрать стопки оставленных холстов и сдернуть ткань с его скульптур. Мольберт в центре мастерской манит меня к себе, пока я не оказываюсь всего в паре футов от текущей работы Шоу.

В моем сознании пульсирует мысль:он вернулся.

Безликая женщина замерла на краю обрыва, устремив взгляд в пустоту, пока горящая свеча медленно тает, заливая воском её ладонь. Шесть пернатых серафимских крыльев широко и гордо расправлены за её спиной, однако во всей позе читается запредельное изнурение. Кажется, она вот-вот пошатнется — если бы картина не заставила её застыть в этом бесконечном представлении.

Мы смотрим на неё снизу — как преданные последователи, склонившиеся в молитве у её алтаря.

Я теряю счет времени, не в силах оторваться от полотна. Краски легли на холст повсюду, кроме лица героини: автор еще не решил, как именно она должна выглядеть. Один только взгляд на неё заставляет моё сердце сжиматься от тоски.

Эта работа почти неузнаваема в сравнении с тем, что я видела у него раньше. Женщина написана через призму любящего человека. В каждом мазке чувствуется пугающая близость.

— Весьма недурная работа, — произносит Мэддокс точь-в-точь так же, как в нашу самую первую встречу.

— Это прекрасно, — вырывается у меня на выдохе, и я вкладываю в эти слова всю свою душу.

— Ваши слова ровным счетом ничего не значат.

Два шага вперед и один назад.

Меня захлестывает волна раздражения. Я оборачиваюсь и успеваю заметить тень горького веселья, скользнувшую по его лицу.

— Замечательно. Тогда я повторю это снова через год, когда у меня на руках будет диплом бакалавра. Или же мне потребуется степень доктора наук, чтобы заслужить право голоса по вашим меркам?

Шоу качает головой, с явным недовольством рассматривая плод своих трудов.

— Я ответил бы точно так же, даже если бы сам Рембрандт стоял передо мной. Работа не завершена и лишена жизни, она бесконечно далека от звания шедевра.

— Порой нужно просто довериться творческому процессу.

— Я не доверяю ничему.

— Должно быть, это ужасно изнуряет.

Он издает короткий смешок, в котором нет ни капли веселья.

— Грешникам неведом покой. Я позволю себе отдых только после смерти.

Я невольно закатываю глаза, поражаясь такому драматизму.

— Или же вы могли бы отдохнуть прямо сейчас. Устройте себе полную перезагрузку, пока не оказались в могиле раньше срока, хотя для вас это наверняка звучит как заманчивый отпуск, раз уж вы так тяготеете ко всему мучительному.