Двадцать пять минут спустя парковщик забирает ключи, стоит мне подъехать к многоквартирному дому, когда-то «посчастливившемуся» стать моим пристанищем на несколько лет. Эту улицу занимают сказочно богатые жители Нью-Йорка: от технологических магнатов до королей недвижимости, а теперь еще и бизнесмен, рискующий потерять свое место в Ордене.

Лифт поднимается на верхний этаж, где находится семейная столовая. Мария, домработница с проживанием и бывшая няня Спенсера, встречает меня, как только открываются двери.

Ровно 8:04.

— Мэддокс, — она сияет. — Должна предупредить: он в ярости из-за твоего опоздания.

Я пожимаю плечами.

— Переживет.

— Идем, идем, — торопит она, провожая меня в столовую, пока я вкладываю ей в руку стодолларовую купюру. Она качает головой, хотя ее глаза светятся благодарностью.

Это место выглядит именно так, как можно ожидать от дома пожилого человека, занятого в финансах и политике, лишенного какой-либо индивидуальности и ведущего сомнительную налоговую отчетность. Скульптура здесь, военная картина там, кремовые обои с панелями, хрустальные люстры и антикварная мебель из красного дерева в тон деревянным полам.

Шрамы на моей спине ноют от фантомной боли, пока Мария первой заходит в столовую.

— Сэр, мистер Мэддокс пришел.

Очень расстроенный донор спермы сидит во главе стола, по бокам от него — Спенсер и женщина, которая нас родила. Она хмурится, глядя на меня, в то время как Спенсер бросает мне кивок и продолжает есть, словно температура в комнате не упала до минусовых значений.

Неважно, врата ада скоро откроются и живо нагреют это место.

— Ты опоздал, — говорит Роланд, разрезая свой стейк.

— Это потому, что я не хотел здесь быть.

Мария бросает на меня предостерегающий взгляд, пока Роланд хранит молчание. Она отодвигает для меня стул в противоположном конце стола — наш привычный спектакль перед святейшим высокочтимым гостем.

— Если я прошу тебя быть к семи тридцати, значит, будь добр явиться к семи тридцати.

Если бы не сидел так далеко, я бы заволновался из-за того, с какой силой он вцепился в нож, до побелевших костяшек.

Мария наполняет мой бокал газированной водой — мой донор спермы знает, что я ненавижу ее так же сильно, как кофе. Она предлагает наложить мне еды, но я качаю головой.

— Не нужно. Я не планирую оставаться.

Я беру бокал и смотрю ему прямо в глаза, попивая отвратительную жидкость.

Мария, должно быть, чувствует атмосферу, потому что поспешно исчезает. Я бросаю взгляд на молчаливую мать, уставившуюся в свою тарелку. Она почти никогда не говорит при Роланде за обеденным столом, если только не для того, чтобы принять его сторону.

— Я вызвал…

Он замолкает, когда из меня вырывается смешок. Я прочищаю горло, подняв руку.

— Прошу прощения. Продолжай, пожалуйста, рассказывать о том, как ты меня вызвал.

Роланд сжимает столовые приборы еще крепче, в его глазах мелькает высокомерный блеск.

— Мы решили перенести дату твоей свадьбы на месяц раньше.

— Неужели? — я приподнимаю бровь.

— Да. Аннабель позаботится о том, чтобы детали были отправлены тебе, — говорит он, накалывая спаржу, даже не взглянув на мать.

Я покручиваю бокал, наблюдая, как пузырится эта противная прозрачная жидкость.

— К чему такая спешка?

— Дэниел набирает всё больше поддержки среди аколитов. Дорнмонты и я считаем, что в интересах Ордена сделать всё возможное, чтобы его не избрали.

Его взгляд ни разу не встречается с моим.

— Ясно. — Я слегка постукиваю бокалом по столу. — Значит, это никак не связано с твоей последней попыткой убийства?

Я вижу тот самый момент, когда эти два слова включают тревогу у него в голове:он знает.

О да, Отец.Я в курсе.

Единственный признак его волнения — малейшая заминка в движениях, когда он разрезает стейк.

Столовые приборы Спенсера со стуком падают на тарелку.

— Убийства? Какого убийства? — он переводит взгляд с одного на другого.

— Зайди ко мне в офис завтра. Нам нужно поговорить, — говорю я ему. Это не тот разговор, который стоит вести в присутствии кого-либо из наших родителей.

Спенсер сужает глаза. Мы никогда прежде не затрагивали подобные темы при нем.

— Убийства случаются постоянно, — небрежно бросает Роланд. — Ты думаешь, я должен знать каждого, кто умирает?

Мы смотрим друг на друга, ожидая, кто первым не выдержит.

Бросить такое обвинение — риск. Не то чтобы мы с Шепардом закадычные друзья по переписке, но я решил: если он хотя бы немного тот человек, за которого я его принимаю, то захочет исправить вчерашний инцидент как можно скорее — чтобы обезопасить свою дочь и поставить своего высокочтимого святого на место.

В конце концов, не каждый день один аколит убивает другого.

— Полагаю, нет, — я пожимаю плечами и делаю еще глоток. — Увы, я счел, что лучше тебе услышать это от меня: я поговорил с Эби, и мы расторгаем помолвку.

На самом деле я говорил с ней как раз перед тем, как прийти сюда.