Я поджимаю губы.

— Ты не знаешь, на какие признаки стоит обратить внимание?

Если бы я знала, то могла бы попытаться раздобыть фотографии с места преступления моего отца, чтобы проверить, не было ли там чего-то подозрительного, что упустила полиция.

С печалью в голосе он отвечает:

— Нет.

Может ли это действительно быть простым автомобильным несчастным случаем? Есть ли что-то, чего я не замечаю?

— Сколько там наемников или убийц — или как вы их называете — всего?

Мэддокс запускает руку в волосы.

— Больше, чем я знаю. Люди, не являющиеся профессиональными убийцами, могут быть вынуждены убивать. Тех, кто не состоит в Ордене, можно запугать и шантажировать, заставив делать то, чего они никогда бы не сделали по своей воле.

Даже если бы получила список имен, что бы я с ними сделала? Я пошла бы против тайного общества, убивающего направо и налево, не считаясь ни с чем.

Я всего лишь следовала за серийным убийцей, а не пыталась охотиться на него. Я не из тех, кто стремится к мести. Если моего отца убили, я хотела бы знать причину, чтобы понять его жизнь. А что дальше? Я не могу вернуть его, но, возможно, если бы знала, кто его убил, то могла бы предать этого человека правосудию. Не уверена, чего хотела бы мама. Правда для меня важнее.

В голову приходит тошнотворная мысль:

— Мог ли он быть одним изваших… наемных убийц?

Может, поэтому его никогда не было рядом. Он был слишком занят тем, что уходил и делал то, что любил — убивал людей, — вместо того чтобы проводить время с семьей.

Или, может, находиться рядом с нами было небезопасно, и он правда хотел быть ближе, но не мог. Можно ли это простить? Позволить маме умереть с разбитым сердцем, потому что он предпочел продолжать нажимать на спусковой крючок, вместо того чтобы сделать всё необходимое для нашей семьи.

Мэддокс выглядит почти виноватым.

— Это возможно. Орден прячет свое оружие. Я мог бы пройти мимо одного из них на улице и не знать, кто они такие. Смерть не положено знать в лицо, пока она не придет за тобой.

Тошнота подступает к горлу. Я чувствую такую безнадежность.

— Кто решает, кому жить, а кому умирать?

Пугает, насколько этот мир коррумпирован. Я больше не знаю, что реально.

— Кто угодно из шести высших святых или верховный магистрат, — отвечает Мэддокс.

— Есть ли способ узнать, убил ли моего отца кто-то из Ордена? — Мой голос звучит более уязвимо, чем хотелось бы, и уголки его глаз смягчаются.

— Если такой способ и есть, мне о нем неизвестно. — Его тяжелый взгляд фиксируется на мне, словно он хочет убедиться, что я внимательно слушаю. — Но я мог бы проверить записи Ордена и университета на наличие имени твоего отца.

Это предложение застает меня врасплох.

— Ты бы сделал это?

— Конечно.

— Я… — я прочищаю горло. — Была бы признательна.

Я соглашаюсь только потому, что хочу испробовать все варианты. Не потому, что это повод снова увидеть его, и не потому, что я жажду его внимания.

Может, я так и не узнаю, был ли замешан мой отец, но понимание того, на что я наткнулась, — это уже начало.

Стерев с лица любые признаки эмоций, я смотрю Мэддоксу прямо в глаза.

— Расскажи мне всё остальное.

И он рассказывает — после некоторого ворчания и обмена свирепыми взглядами с обеих сторон. Он говорит мне об их ежемесячных собраниях, иерархической структуре, обо всем, что делает для Ордена, и о том, что у него есть еще много жертв, которых даже я не смогла бы связать с ним. Он говорит мне о том, что мир — это гигантская шахматная партия, где ходы диктует Орден. О том, почему он был вынужден согласиться на помолвку с Эби и почему их родители настаивают на этом для переизбрания.

Но главное, он объясняет, что боль, которую он мне причинил, была нужна для того, чтобы удержать Спенсера от темного пути, который постепенно убивает Мэддокса, и потому, что он боится того, что Орден или его отец могут сделать со мной.

С каждой новой порцией информации рассеивается облако, и пробивается свет. Мне должно было бы стать тяжелее от груза правды, но она странным образом приносит освобождение. Именно этого я всегда хотела: быть посвященной и пользоваться доверием.

На мгновение кажется, что я переворачиваю страницу. Кто-то видит мою ценность как личности.

Я знаю, что он рассказывает мне это не от чистого сердца. Мэддокс, вероятно, думает, что я буду продолжать копать, пока что-нибудь не найду, и, может быть, я небезразлична ему настолько, что он не хочет моей смерти в процессе.

Проще внушить себе, что мы никогда не смогли бы быть вместе из-за этих шахматных фигур. Так боль притупляется. Этот проблеск надежды нужно погасить навсегда. Никакие молитвы и скрещенные пальцы не изменят того факта, что благополучие его брата зависит от нас.

Я все понимаю.