— Если я постараюсь, уверена, что смогу пробраться сюда снова.

Это произойдет, если я не смогу узнать то, что хочу, от него.

Мы замираем, когда открывается дверь. Кто-то спотыкается, выходя наружу и отхаркиваясь от кашля. Мэддокс обхватывает меня рукой, прижимает к себе и разворачивается, заслоняя от проходящего мимо человека. Я вцепляюсь липкими от пота руками в плотную ткань его плаща, пока он поглаживает мою спину, но это почти не успокаивает — меня не покидает страх, что нас обнаружат.

Но если задуматься, я держусь за него не поэтому. Просто не уверена, появились ли слезы на моих ресницах от страха, истощения или от горечи потери — его я тоже теряю.

Мэддокс поддевает пальцем мой подбородок, заставляя поднять голову и посмотреть на него. Его тяжелое дыхание смешивается с моим, пока я смотрю на него, окутанного тенями. Темнота залегает под линией его челюсти и очерчивает губы, подчеркивая их мягкость. С такого расстояния невозможно не заметить запавшие глаза, рассказывающие историю недель бессонных ночей.

Назойливые бабочки в моем животе поддались ошибочному убеждению, что он мучается, потому что скучает по мне, и от этого мне становится только грустнее.

Мы застряли в этом лимбе: он говорит, что я ему не нужна, но смотрит так, словно я — единственное, что для него важно. Мне никогда не исцелить свое разбитое сердце, если он будет продолжать возвращаться, чтобы разбивать его снова, и, глядя на него, я вспоминаю ту фантазию, в которую обманом заставила себя поверить как в реальность.

— Хорошо, — неохотно говорит он, когда человек входит в одну из других комнат, разрушая наваждение.

Я с шумом выдыхаю и киваю, отворачиваясь, чтобы он не увидел упавшую слезу.

Мы не обмениваемся больше ни словом, пока он берет меня за руку и ведет обратно через кабинет и катакомбы, а затем наружу.

Мне следовало бы вырвать руку, но она остается там, где была. В его руке, где так тепло.

Прямо под моими ногами существует другая вселенная — та, частью которой был мой отец. Держать Мэддокса за руку кажется незначительным на фоне глобальных событий. Поэтому я позволяю себе этот украденный момент.

Подъезжает машина, и он открывает передо мной дверь. Я не знаю, откуда она взялась и когда Мэддокс мог ее вызвать. То ли по слепой вере, то ли по чистой глупости, я сажусь в салон, чувствуя, что мне начинает не хватать его прикосновения, как только он меня отпускает.

— Куда мы едем? — мой голос звучит хрипло. Я чувствую, как тело постепенно отказывает.

— На мою конспиративную квартиру.

Я хмурюсь.

— Почему?

То, как Мэддокс напряженно оглядывает окна, заставляет меня насторожиться.

— Если кто-то тебя видел, ты предпочла бы привести их к себе домой?

Дрожь пробегает по моим рукам. То, что мне удалось выбраться, еще не гарантирует, что я доживу до завтрашнего дня.

Я украдкой наблюдаю за Мэддоксом. Он запускает пальцы в волосы, глядя в окно. Я еще не решила, жалею ли о своем решении спуститься туда, ведь теперь я втянула Мэддокса в свои неприятности, и именно он — из всех людей — проявляет обеспокоенность.

Есть утешение в осознании того, что, несмотря на все произошедшее между нами, я знаю: он не позволит причинить мне вред. Я искренне верю, что он говорил серьезно, когда обещал дать мне ответы.

Пульс учащается при мысли о том, что я наконец-то смогу поставить точку после года постоянного ощущения собственной несостоятельности, ведь я все еще не приблизилась к пониманию того, каким человеком был мой отец, любимый моей матерью. Я бы солгала, если бы сказала, что мне не страшно узнать, во что он был втянут. Думаю, ничего хорошего.

Я действую на автопилоте, позволяя Мэддоксу переводить меня из машины в метро, потом в такси, затем снова в метро, пока мы не добираемся до ничем не примечательного жилого комплекса. В последнюю секунду я удерживаю себя от того, чтобы принять предложенную Мэддоксом руку, и обхватываю себя за плечи, чтобы избежать соблазна прикоснуться к нему.

Дыхание перехватывает, когда он кладет ладонь мне на поясницу, словно сам нуждается в этом контакте больше, чем я.

Я делаю шаг в сторону, подальше от него. Мой гнев вспыхивает при виде его обиженного выражения лица. Он не имеет права расстраиваться. Это я хотела, чтобы у нас все получилось, а он — тот, кто решил все разрушить. Сам заварил кашу, пусть сам ее и расхлебывает.

Если Мэддокс расскажет мне то, что я хочу знать, мы сможем вернуться к тому, чтобы быть чужими людьми. Ему не нужно усложнять ситуацию больше, чем это необходимо.

Тихо ступая следом за ним к квартире, я вижу, как он вводит код от входной двери: 26474. Кажется важным, что он позволяет мне его увидеть. Надежда — самое коварное из чувств — расцветает в моей груди. Помотав головой, я сосредотачиваюсь на том, чтобы просто переставлять ноги.