Осмелев, я высовываю голову в помещение, похожее на кабинет — пустой кабинет. Я проскальзываю внутрь и закрываю за собой дверь. Вдали раздаются аплодисменты, сердце подпрыгивает к горлу.

Звук обрывается. Оглядывая комнату, я изучаю каждый ее дюйм, останавливаясь на картине на угловой стене. Щурясь в тусклом свете, я различаю мужчину в изысканной одежде эпохи Регентства, с короной на голове и пастушьим посохом в руке; он стоит на поле в окружении овец. Три волка, скрывающиеся под овечьими шкурами, подкрадываются к центру, где стоит царь-пастух.

Предсмертные слова мамы о поиске пастуха шепчут где-то на задворках сознания, заглушаемые мыслью, что картина выполнена в стиле Мэддокса. Это подтверждает то, что я уже знала: Мэддокс замешан в этом.

Вероятно, он совершает убийства для общества. Безумный заказной арт. Может быть, Спенсер занимается чем-то похожим, вроде кровавого семейного бизнеса.

Я спешу к двери напротив той, в которую вошла, и также осторожно приоткрываю ее.

— …Мэр Томин выразил глубокую благодарность Дому Дорнмонт за усилия по блокировке законопроекта о Зоне Двадцать Три.

Дом Дорнмонт?

КакЭбигейл Дорнмонт. Что она там проболтала? Орден? Так они называются?

Женский голос звучит приглушенно, доносясь из-за стены.

— После изнурительных семи месяцев, благодаря вашей помощи, мы можем начать Проект «Красный», который будет возглавляться Домом Шоу совместно с нашим Заккарди…

Я замираю.Дом Шоу?

Игнорируя тревожные звоночки в голове, я продолжаю вслушиваться, пробираясь в коридор и подкрадываясь к голосу. Не знаю, на что я надеюсь. Возможно, на кабинет, в котором случайно окажется реестр всех людей, контактировавших с этим обществом? Может быть, список всех, кого они убили… потому что, возможно, смерть отца не была несчастным случаем.

Та же роскошная обстановка, что и в кабинете, отражается повсюду, куда бы я ни повернула. В конце коридора — развилка в обе стороны. Я колеблюсь, но всё же иду на голос.

Вокруг ни души, но аплодисменты, взрывающиеся в глубине зала, говорят о том, что там собралась целая толпа. Звук звяканья бокалов и столовых приборов доносится издалека, заставляя мою тревогу достичь новых высот. Кто угодно может выйти и застать меня за шпионажем.

В стене выдолблены ниши, занятые статуями, гигантскими вазами и доспехами. Над каждой аркой висит тяжелая бархатная штора, подвязанная по бокам для создания иллюзии окон.

Я перебегаю от ниши к нише, каждый раз замирая на случай, если кто-то решит выйти в коридор. Некоторые шторы задернуты, скрывая различные артефакты по непонятным мне причинам. Я использую укрытие, чтобы перевести дух, а затем бросаюсь к следующему, как только слышу, что открывается дверь. В коридоре раздаются шаги, направляющиеся в мою сторону. Паника сжимает мышцы сильнее, из-за чего становится труднее слышать что-либо сквозь пульсацию в ушах.

Я не позволяю себе раздумывать. Опускаюсь на четвереньки, чтобы стать как можно меньше, сжимая в руках электрошокер и молясь, чтобы меня не заметили за мраморной плитой.

Шаги уверенные и неспешные — даже медленные. Это пытка.

Холодный пот приклеивает одежду к липкой коже. Я задерживаю дыхание, когда человек проходит мимо, молясь любому существующему божеству о том, чтобы выбраться отсюда невредимой. Я пережила катакомбы и все места преступлений, на которых когда-либо была. Моя удача рано или поздно должна закончиться.

Но, видимо, не сейчас. Человек проходит мимо без запинки. Дверь открывается, закрывается, и шаги стихают.

Мои плечи опускаются, но эта удача ничуть не успокаивает мои наэлектризованные нервы. Я вскакиваю на ноги и заглядываю в коридор, чтобы убедиться, что там никого нет.

Убедившись, что путь свободен, я бросаюсь к последней нише напротив комнаты, из которой доносятся звуки, и проскальзываю за штору. Тяжелая ткань едва колышется, пока я приоткрываю ее, чтобы заглянуть сквозь стеклянные двери. Кровь отливает от лица, стоит мне наклониться для лучшего обзора.

Внутри сидят ряды людей — сотни человек — в черных масках и плащах, скрывающих их с головы до пят. Скамьи расставлены блоками, сужающимися к центру, где на возвышении стоит женщина в таком же одеянии, только с двумя красными лентами, перекрещенными на груди, и с открытым лицом.

Похоже на какой-то ритуал: повсюду зажженные свечи — вдоль стен, по краям скамей и вокруг помоста.

Мой взгляд устремляется вверх, к потолку, и кровь стынет в жилах.

Он здесь.

Потолок в форме сот.

Мои руки дрожат, пока я лихорадочно достаю телефон и открываю снимок отца — я изучила его уже до мельчайших деталей. Глаза мечутся от экрана к лепнине на потолке по ту сторону дверей и обратно.

Свою единственную фотографию отец сделал здесь. Прямо под золотой филигранью.

Комната идет кругом. Я едва могу дышать. Что это за место? Почему мой отец был здесь? Как Мэддокс и мой отец связаны с этим?

Это была ужасная идея. Мне нужно убираться отсюда.

Чья-то рука зажимает мне рот.

— Ну-ну-ну. Кто это тут у нас?