Сидя рядом с пилотом, пока их трясло и швыряло сквозь верхние слои атмосферы, Киеравен чувствовал полнейшее спокойствие. Дар, доставшийся ему от жизни в сплошном хаосе. Иногда такое прошлое делает людей дерганными, неуверенными, вечно напуганными тем, что ждет за углом. А Киеравен как-то вышел из него с почти религиозным толкованием главной добродетели Управления проекта: Приятие. Он смирился с тем, что не может управлять большей частью происходящего. Он просто будет разбираться с тем, что возникает, и полагаться на себя. А значит, мог сидеть здесь, в шаттле, которым не умел управлять, чье механическое устройство было целиком вотчиной других, и принимать, что может погибнуть из-за того, что кто-то из людей Илшира отлынивал. И быть с этим в мире. По его мнению, если он мог довериться полнейшей абсурдности проекта кораблей-ковчегов, что дотащила его в такую даль, к другому миру у другого солнца, то все остальное уже не требовало особого прыжка веры.

Илшир, впрочем, был хорош. Среди пригодностей для начальника безопасности значилось умение разбираться в людях. Илшир балагурил, был мягок и хотел дружить со всеми — уж точно роскошь, которую начальник безопасности позволить себе не мог, но ремесло свое и свою команду он знал. Он был славным малым в том особом смысле, что подчиненным хотелось его порадовать, а не прокатиться на нем. И компания из него была хорошая. Честно говоря, лучшая компания, чем, как чувствовал Киеравен, он заслуживал — здесь, на конце и начале всего сущего.

Косимир, капитан, тоже ощущалась как друг, и он сознавал, что это неразумно. Олумо, прежний капитан, таким не был. Человек, которого Киеравен уважал и чтил, но с которым не чувствовал близости. Впрочем, Косимир не вышла из капитанских классов — или из тех, через которые ее не прогнали галопом перед самым стартом. У нее не было обычной для них дистанции, зато была хладнокровность, которую Киеравен ценил. Она его слушала может, больше, чем Олумо, и принимала верные решения. Она ему нравилась. А он и не думал, что под конец начнет проникаться симпатией к людям. Много хорошего и незаслуженного перепадало ему на склоне лет.

От этого пришла улыбка — там, в шаттле. Гневный гром атмосферы, вцепившейся в них со всех сторон, гравитация, воющая по их душу, тяжелая длань торможения, вжимающая его в кресло, а он ухмылялся. Мы, черт возьми, сделали это. Мы здесь.

Пейзаж прокручивался внизу, кренился, головокружительно вращался, пока пилот выискивал, где сесть. Этот биом был густо покрыт лесом, и они скользили дальше, следуя за серебром рек, вьющихся сквозь темную зелень. Брюшная камера шаттла наклонилась вперед, вбирая почти невыносимую хлопотливость жизни. Чуждую — для Киеравена, дитя последних дней Земли. Чуждую потому, что она была такой, какой Земля была когда-то, задолго до того, как Древние обошлись с ней по-своему. Вечный парадокс старшей культуры: у них была власть сотворить такое с далеким-предалеким миром, но собственную колыбель они изгадили так основательно.

— Там? — Системы шаттла ничего опознать не могли, но Киеравен приметил широкое открытое пространство у реки, там, где она распахивалась к морю. Пилот развернул аппарат, теряя ориентировку в воздухе и с боем ее возвращая. Не привыкли они, догадался Киеравен, к таким горизонтам.

— Облачиться, — велел он команде. Двоим он поручил остаться в шаттле, готовыми к аварийному взлету, если какая-нибудь внезапная участь сотрет наземную группу. В любом случае шла прямая трансляция на «Мардук». Последним долгом Киеравена в случае катастрофы было позаботиться, чтобы его капитан знала, что с ним стало.

Киеравен первым прошел через шлюз, вместе с женщиной по имени Фенник, которую он про себя звал Добровольцем. И не только потому, что ей предстояло второй ступить на почву нового мира. Фенник не вышла из преступных банд. Она была, по своим пригодностям и по его оценке, храброй едва ли не до самоубийственности. Хороший солдат, но не тот, кому хоть когда-нибудь захочешь доверить командование. Вот из-за подобных вещей такие, как Киеравен, бывшая угроза обществу, и оказывались во главе.

Их защитные скафандры были громоздкими, бронированными, экранированными и увешанными целой гирляндой приборов и датчиков. Киеравен и Фенник были как те животные, на которых Древние ставили опыты и которых засылали в опасные среды посмотреть, не свалятся ли те замертво. В те времена, когда животные на Земле были обычным делом.

Здесь животные были обычным делом. От этого зрелища Киеравен даже застыл как вкопанный на сходне из шлюза, так что Фенник едва в него не врезалась. Насекомые бороздили воздух, а мелкие твари отступали от него по траве без всякой особой спешки. Мохнатые штуковины размером с два кулака. Возможно, даже съедобные. Дома такого варианта не было, но о самом понятии скота и охоты он имел представление. Все это входило в подготовку. В десяти метрах была кромка леса, и ветви кишели движением. Его слуховые рецепторы принесли такую какофонию визга, щебета и криков, что ему пришлось убавить их чувствительность.

И вот он сошел со сходни — несколько вмятин в форме ступней остались в траве и грязи. Его приборы гнали ровный поток данных наверх, на корабль, чтобы группа Хиерон следила и присылала ему свои анализы. Кислород, температура, давление — все ровно так, как ему хотелось бы. Разве что чуток жарковато в этот солнечный-пресолнечный день, так что вентиляторы скафандра зашевелились, компенсируя, но с этим он мог жить. С этим мог жить человеческий род.