— Скольких?

— Столько, скольких сможем какое-то время содержать на борту, — сказала Косимир. — Будите людей и ставьте их снаряжать шаттлы снаряжением для выживания на планете, исходя из наших лучших догадок об условиях внизу. Бартилоу, найди мне с полдюжины возможных мест первой высадки. Илшир, пройдись по каждому шаттлу, замени все, что тебе не понравится. Хиерон — условия на планете: воздух, вода, патогены, микроорганизмы. Плюс мне нужно, чтобы ты добыла образцы этого растительного материала, чем бы он ни был. Разверни лабораторию. Выясни, насколько все это искусственное, а насколько природное. Может, мы сумеем это как-то использовать. — Оглядев их всех, она ощутила в себе ту сволочность, ту капитанскую добродетель, теперь обращенную на благо. — Семнадцать процентов, — сказала она. — Не хочу, чтобы эта цифра выросла хоть на йоту. Если планета достаточно землеподобна, чтобы на ней жить, мы спускаем на нее людей. Как можно больше и как можно быстрее. Я буду молотком выбивать из этой чертовой логистики, пока она не сделает, что мне нужно. Этот корабль отслужил доблестно, но он стар. У нас нет инженерной команды, чтобы перебрать его и вычислить, что откажет следующим. Если новый дом хоть сколько-нибудь пригоден, нам надо переправлять людей вниз как можно скорее. Наш враг — время.

Позже, когда все пошло прахом, она будет вспоминать это. Что дело было, оказывается, вовсе не во времени. Там, снаружи, был другой враг, и она играла ему на руку.

8.3

У Хиерон, помимо кожного недуга, была весьма своеобразная диспраксия. Она чувствовала собственный вес. Постоянно, как навязчивый сенсорный сигнал, идущий прямо в сознание. Вес рук, вес ладоней. Когда она уставала — то даже вес век и внутренних органов. Каждого из них, всякий раз, когда она двигалась. Ощущение мягких мешков, перекатывающихся у нее в животе, — ощущение, о ложности которого она отлично знала умом. Придуманное ее мозгом и не имевшее никакого отношения к ее телесной оболочке. Но из-за него движения выходили неловкими, случались моменты внезапной суетливой неуклюжести и потери равновесия. Или невозможность вообразить, как вообще можно выполнить те или иные сложные двигательные задачи теми топорными кусками мяса, что природа выдала ей вместо тела. Это было известное состояние — один из целого ряда дефектов, вызванных тератогенами, которые по-настоящему проявлялись лишь к концу детства. Научной карьере оно не мешало, потому что Пригодности не позволили ему помешать. Там, на Земле, Управлению проекта ты был нужен, если мог справляться хоть с одной из тех требовательных задач, которых требовали корабли-ковчеги. Ее любили, по сути, за ум. Если можно назвать «любовью» их сорт холодного, острого расчета.

В невесомости она была воплощенной грацией. Вот что стало неожиданным откровением. Дело и правда было в весе. Или, по крайней мере, ее разум был обманут, заставлен верить в это, — так что, когда вес снимался и оставалась одна лишь масса, она могла двигаться в пространстве, как птица в полете. Какая-то часть внутреннего уха, простаивавшая без дела под земной тяготой, вдруг обретала свое призвание.

А потому, не вполне по протоколу, она возглавляла группу, отправлявшуюся к Ядру. Так они прозвали крупнейший узел в живой орбитальной структуре.

Она уже отправила туда несколько беспилотных разведчиков взять пробы. Изучила их в лаборатории, разобрала на части и не вполне поняла, на что смотрит. То же самое проделала и с поверхностью, обнаружив, что условия на планете внизу пригодны для жизни настолько, что лучше и желать нельзя. Сейчас ее группа исследовала образцы микробов — просто чтобы убедиться, что там не слишком по-земному, ведь тамошняя биология была полностью совместима с человеком, а это палка о двух концах. Никакого риска — учитывая, что у них был этот единственный корабль и это единственное человечество. Таков был, разумеется, приоритет миссии. Киеравен уже готовился повести свою группу вниз в полном защитном снаряжении — просто чтобы проверить, не окажется ли что-то слишком хорошим, чтобы быть правдой. Тем временем помещения «Мардука» кишели аккуратными лагерьками несостоявшихся пока первопроходцев, ждавших случая ступить сапогами на землю.

Хиерон, вероятно, следовало бы сосредоточиться именно на этом — будущее человеческого рода и все такое, — но вместо того она отправлялась в вакуум заниматься ботаникой с особым цинизмом. Потому что это было редкостно и странно. Это было за пределами чьего бы то ни было опыта. Это была наука.