Но её ноги остановились, и губы с языком слов не сложили. Если бы Эллан, Удин и остальные подошли к ней сейчас и спросили: Что всё это такое и откуда оно взялось? — она знает, что ответов у неё для них не будет. Её Орден делал всё возможное, поколение за поколением, чтобы сохранить знание их предков от разъедающего влияния мира. Записи пропадали в потопах и в огне, острые умы умирали до срока; болезнь, война, хищничество и голод отсеивали тех, кто мог бы стать великими мыслителями. И всегда, с самыми острыми умами, они вгрызались в самое вещество мира и находили Жизнь, свирепо глядящую на них в ответ. Непокорную, зверскую, не поддающуюся изучению. Мир, обращённый против всякого духа вопрошания, и даже любопытства, потому что любой ответ, который он мог бы дать, был бы столь же уродлив, как и остальная Жизнь. И тем не менее они пытались.

Мескло сама себе признаёт поражение. Вот перед ней плоды технологии, столь продвинутой, что у неё нет никакого способа их надкусить. Её собственные земные предки, знай она о них правду, были бы едва ли лучше в состоянии понять то, что она видит сейчас. Чуждая субстанция, устойчиво расширяющая свою хватку на её мире; воинственный членистоногий в своей парящей колыбели; механический паук и голоса, что из него звучат; а теперь — вот это. Это война богов, пусть даже их возвела в божественность одна их технология. Она с тем же успехом может умилостивлять, приносить жертвы, пересказывать мифы и бормотать молитвы. Пользы от этого будет ровно столько же, как и от самого научного действия, какое она в силах предпринять. Никакого способа записать эти дни для будущих поколений у неё нет.

Со стен слышны крики, но Мескло видит прямо через разбитые ворота. Дикие звери разделены, нерешительны. Самые крупные, самые свирепые, разворачиваются, чтобы следовать за шагающей диковиной. Вызов, который она бросила голосом, подобным грому, который Мескло поняла только наполовину, сработал, судя по всему, как и было задумано. Приговор Форду Четырёх Драконов не то чтобы отменён, но, по меньшей мере, отсрочен.

Люди Удина спешат перегородить ворота заново. Тем временем все остальные вылавливают всю мелочь, что успела проскользнуть внутрь стен, она так и норовит кого-нибудь укусить, ужалить или сожрать запасы. Мескло просто стоит там, а в её голове разворачивается целый ряд выдуманных миров, в которых она каким-то образом могла бы повелевать чудовищами и силами, которых она была свидетельницей. Где такие вещи стали бы наукой, которую люди могли бы понять, воспроизвести и на ней возвыситься. Но пробелы в её знании слишком широки. Великая горечь достаточно продвинутой технологии, что выглядит как магия — когда ты сам не маг.

18.4

Редина Котт смотрит, как эта странная штука уходит. Разумеется, смотрит. У неё в распоряжении тысячи пар глаз. Мы тут все безумны, — думает она.

За последние несколько дней она много думала. И в процессе поняла, до какой степени она не думала все несколько предшествующих тысяч лет. Долгие периоды спячки, в течение которых она раскидывала своё внимание, как широкий невод, по всей планете, теряясь в мелких взаимодействиях мелких тварей. Жила, кормилась, размножалась, умирала, миллионы раз и параллельно, везде, где её избранная подгруппа жизни имела опору. От полюса - до экватора - до полюса, от берега - до берега, плюс горстка полуводных выдровидных штук. Она однажды попробовала китов, но потеряла интерес. По-честному, их лучшая попытка в китообразных — не намного больше, чем большие тупые теплокровные рыбы. Может, даже её собственные кошки, ласки и обезьяны туповаты по сравнению с оригиналами. По крайней мере, когда она в них не сидит. Эта мысль уже приходила ей тысячу лет назад. Она тогда потратила лучшую часть десятилетия, чтобы разобраться. Внимание удерживалось. Но в конце обнаружилось, что ответ она знала всё это время. Разумеется, ничто не эволюционировало в более умное, потому что умные твари с большей инициативой были менее полезны пантеону, который хотел просто тупые мясные инструменты, всегда под рукой, чтобы служить их живыми пальчиковыми куклами. И, обнаружив этот сугубо угнетающий факт, ещё один способ, каким она и её собратья всё изгадили, она сделала всё, чтобы его забыть.

Теперь она это помнит, и знает, что проживает очень короткий период интереса, когда всё иначе. Странно донельзя, если откровенно, учитывая, что только что шагало прочь между деревьев. Иначе, ново, интересно. И довольно скоро всё это кончится. Ещё скорее, если что-то будет зависеть от Хартманда. После чего…

Просто ещё. Того же самого. Боги делают свои божьи дела, медленно сходят с ума в одной только своей компании, с целым миром в качестве игровой площадки, комплектной, с проклятыми душами для мучений.

Господи.

Керн, во всяком случае, гвоздями прибила свой флаг к мачте. Правда, Котт виновата в том, что Хартманд объявил всеобщую войну той, потому что ей хотелось поговорить с Катоном без слушателей. Но теперь, когда Хартманд действительно эту войну двигает вперёд, она понимает, что всё, что она сделала, это приблизила момент, когда мир перестанет быть интересным. После того, как грубая сила Хартманда возьмёт своё, и вся новизна будет вычеркнута.