— Нет, — резко отвечает Мира, возвращая её внимание. На мгновение сама Мира становится лишь тенью, пока взгляд Неко не возвращает ей реальность. На мгновение и сама Неко превращается в тень.— Я, — говорит Мира. — Я — настоящая. Посмотри на меня, Неко. Сядь.Неко садится. Внутри она дрожит. Что-то ужасно не так. Вокруг неё все тени разыгрывают своё чаепитие. Они шепчут вежливую беседу, которая звучит как «бу-бу-бу», пока она не сосредотачивается на них, и слова всплывают на поверхность бормотания, словно трупы из тёмной воды.— Пожалуйста, — говорит она. — Я не знаю, где нахожусь и что происходит.Она ждёт, что знание придёт к ней, как и всё остальное, но этого не происходит. Она понимает, что это потому, что Мира мешает ей узнать.— Мне нужно понять, что происходит, — говорит Мира. — Пожалуйста, поможешь мне? Эта планета пытается уничтожить меня, и я не знаю, почему. Что я сделала? У Неко короткое воспоминание о топорах, о крови, об омерзительной изменчивости.

— Да, — признаёт Мира. — Это. Но в моё оправдание, это было, ну, в моё оправдание. И мир нападал на меня и до этого. Я не из этого мира, это правда. Не с твоей планеты, не с Земли. Как бы я ни старалась, я всегда буду иной. Но я была на многих мирах, и они так не работают. Они не объединяются, чтобы меня изгнать. Это не... Неко, почему это происходит?

Неко только знает, что у глуши есть воля, и воля эта злая. Глушь постоянно ведёт войну с людьми, и единственное, что спасает людей от вымирания, это факт, что их страдания забавны. Жизнь — это борьба; борьба, которую можно только вынести, но никогда не преодолеть. Вот что дети узнают у материнской груди, те, кто не осиротел еще. Она понимает, что Мира этого не знает, или не иначе, чем через Неко. Мира ужасается воспоминаниям Неко, а Неко ужасается невежеству Миры.

— Я однажды боролась, — тихо говорит Мира. — Давным-давно, когда борьба была всем, что у меня было, но даже тогда моя жизнь была лучше твоей. Угнетение того мира было случайностью, а не злобой. Как целый мир может быть злобным? Я не понимаю.

Неко тоже не понимает. Она никогда даже не задавалась этим вопросом. Именно так они живут, на Мардуке, и их взгляд на отравленную Землю таков: она была ещё одной планетой, посвящённой мучениям своих детей. Мира знала иные жизни и лучшие жизни, и несправедливость этого приводит слёзы на глаза Неко. Она встаёт и...

Она не может встать.

Все гости чаепития смотрят на неё. Тёмные глаза в тенистых лицах, чашки застыли на полпути к губам. У тех, у кого есть губы.

Неко пытается оттолкнуть свой стул, но он частью земли. Она пытается встать снова, но она — часть стула. Все они часть. Они — одно, и это одно — она, и она часть его.

— Прости, — говорит Мира. — Я пытаюсь взять себя под контроль, но ты... Когда ты пришла ко мне, я была просто кожей, просто кожей над всей... всей мной. Остальной мной. Нами.

Неко не понимает, но потом она понимает, полное просветление хлынуло, как будто Мира открыла дверь в глубины моря. В этот момент она узнаёт ужас за всеми возможными границами. В сердце ужаса есть и слава, хотя она — ужасная вещь по-своему. Когда она была в зубах мира, он держал её несколько десятков лет, самое большее, прежде чем сломал её, но теперь она здесь, — она здесь внутри Миры.

Навсегда.

ЧАСТЬ 12 ПЕРВАЯ ЭПОХА

Старение

12.1

Хартманд хотел выбросить тело Пила в открытый космос. Дорчесон говорила о том, чтобы его сжечь, хотя настаивала, что кто-то другой должен придумать логистическое решение того, как они могли бы это осуществить. Милнер едва отреагировал — ни на труп, ни на смерть этого человека. Никто не скорбел.

Котт ожидала, что это их каким-то образом сблизит. Идея того, что близость смертности, зеркало их собственных хрупких человеческих жизней, могла бы, вообще-то, вытянуть какую-то человеческую порядочность из её собратьев. Маленький огонёк, который нужно вынуть из-под столь большой корчаги. Но огонька не было, и она не была вполне уверена, почему она ожидала хоть какого-то.

Уж чего она точно не ожидала, так это того, что горе поднимется в её собственной груди. Она ведь буквально была там с тупым предметом и полным намерением убить сволочь самой. Лицемерно с её стороны переживать его утрату, а не просто досадовать, что он её опередил. И всё же — да. Кен Пил был мёртв. Её сообщник, наставник и мучитель. Полноценный социопат, что в любом другом обществе был бы изгнан как дьявол, если бы не прятался среди такой стаи злобных мерзавцев, что его недостатки казались почти что милыми чудачествами.

Значит, она была единственной скорбящей на похоронах. Она нашла складское помещение и втащила его окоченевшее тело туда, он весил почти ничего, потрясающе мало от него осталось, чтобы смерти было чем поживиться. В маске, в перчатках, укутанная в защитный комбинезон, она отрезала куски от буйного биологического нароста вокруг его терминала. Всасывающим шлангом она вычистила воздух его каюты от спор. Она бросила всё то гниющее месиво, что собрала, вместе с его трупом, и потом запечатала дверь. Она выбрала место диаметрально напротив командного узла, а остальные трое в эти дни едва ли куда-нибудь ходили. Никто не найдёт. Пил будет переварен собственными созданиями, что было и справедливостью, и почестью разом, насколько он заслуживал того или другого.