Отголоски последнего восклицания Дорчесон угасли в хлопотливых закоулках хартмандовых владений. Оба уставились на нее. Пара мерзких типов, подумала Котт. Будь они секс-ботами, она отправила бы их обратно на завод. Еще один смешок прорвал ее самоконтроль и подстегнул их коллективную злость. Они знали, что она над ними смеется. Она всегда над ними смеялась. Что еще, честно говоря, было у нее, чтобы сохранять рассудок? Жизнь Дорчесон, состоявшая из вечных обид и ядовитости, оставила ей постоянно опущенные уголки рта и вздернутый нос, будто все вокруг воняло и она вот-вот готова была об этом упомянуть. Она была коренастой женщиной, и комбинезоны Отдела Здоровья и Гигиены, по прикидкам Котт, ее отнюдь не красили. Не то чтобы они вообще были особо выигрышной одеждой — их проектировал Милнер, а в моде он не смыслил ни черта. Хартманд, с другой стороны, обладал одним из тех лиц, что хорошо выходят на изображениях. Тот снимок, где он повелительно вглядывался в даль судьбы, был безусловно лучшим его ракурсом. Беда была в том, что вживую он застрял таким. Хмурость, гримаса, взгляд. Она прикидывала, что дело, вероятно, в операции, которая должна была сделать его больше похожим на того человека, каким ему полагалось быть, и которая застыла, как твердый пластик. Будто его лицо стало маской его собственных черт, изготовленной каким-то дешевоватым производственным процессом. Она почти удивлялась, не видя наплывов от формы. Еще один смешок.

— Итак, ты выключил свою трещалку, — томно сказала она, глядя, как эта парочка ерзает, дергается и клянет ее ко всем чертям за то, что она не переходит к сути.

— Тебе не пришло в голову, что это, может быть, намек: я хочу уединения для работы? — едко спросил ее Хартманд.

Не пришло, по правде говоря. Она предположила, что он либо накачивается стимуляторами, либо предается какой-нибудь автоматизированной плотской утехе в купели, либо слушает те самомотивационные аудиопетли, которые, как она знала, у него имелись. Вероятно, что-то из этого — или всё разом — и имело место, пока Дорчесон не опередила ее в прорыве его крепости уединения.

— Пил, — сказала она, растягивая разоблачение, — учинил кое-что. На что тебе надо взглянуть.

— Пил вызвал меня? — рявкнул Хартманд.

— В смысле нет, не вызвал, и не Пил, — протянула Котт. — Он просто взял и учинил кое-что. И тебе стоит пойти посмотреть. Потому что, возможно, он запорол все представление. Опять. В смысле, ты же знаешь Пила. Пушка без лафета. — Ее ум, все еще занятый религиозностью того полотна и общим хартмандовым самомнением о собственной божественности, подсказал: канон без лафета, — и это вызвало новый приступ самодовольного веселья. Она была, как она прекрасно сознавала, не так забавна, как ей казалось, но в этой компании была самым забавным, что имелось в наличии.

Если дело настолько серьезное, решил Хартманд, им нужен полный сбор. Если он наконец собрался низвергнуть одного из своих собратьев-ангелов, он хотел, чтобы это стало наглядным уроком всем уцелевшим. Так что, прежде чем схлестнуться с Пилом, пришлось растолкать Милнера. А еще это было потому, знала Котт, что Милнер был креатурой Хартманда, и, если уж намечалась разборка между Великими Людьми, Хартманд желал численного превосходства.

Гери Хартманд и Суи Дорчесон были промышленными новаторами. Они застолбили свои притязания на мировое влияние и ресурсы, гоня технологию вперед. Гоня ее туда, куда конкурентам не дотянуться, а затем загоняя ее в угол, где ее можно было удобно свалить и нарезать с нее славные прибыльные ломти.

Сама же Котт вышла из очень забавного места, как ей это виделось. Из совершенно особого места, где она проделывала очень забавные вещи для крайне занятных корпораций и правительств в обмен на положительно уморительные суммы денег, под абсолютное обещание, что никогда и никому не станет разъяснять шутку — вдруг это кого-нибудь оскорбит. Промышленный шпионаж, стало быть. Который в наши дни (в наши дни? в те дни, само собой, раз они были в пятидесяти годах от Земли, если считать по прямой, как летит вымерзшая в вакууме ворона) обыкновенно плавно перетекал в шпионаж вообще, потому что бизнес от управления толком не отделишь. Она работала на Хартманда. Работала на Дорчесон. Она разработала набор фирменных систем обработки данных, которые, хотя и предназначались для обработки данных людей, не дававших согласия на подобное лапанье, работали еще и как полунезависимые организаторы в любой информационной системе. Ее разработка позволяла структурам взаимосвязанного смысла возникать и развиваться автономно, что было в точности тем, чего искал Хартманд, чтобы его терраформаторские мечты заработали. Она — вопреки тому, на что неоднократно намекала Дорчесон, — не выбила себе место на «Панкреаторе» шантажом. Она свое место заслужила.