Несколько секунд посверлив лицо слуги тяжелым взглядом, аристократ слегка прищурился. Обостренная интуиция резанула тревожным звоночком: нынешний бунт почти стопроцентно выбивается из привычной картины.

Сохраняя абсолютную, ледяную невозмутимость, он неспешно подошел к окну.

Едва бросив взгляд наружу, граф словно окаменел.

С высоты третьего этажа ему открылась воистину леденящая панорама: вдалеке, сплошным черным морем, двигались люди. Сбившись в монолитную массу, они неумолимо текли прямо к его резиденции, напоминая исполинскую, грозовую тучу, готовую наглухо накрыть весь Баклунд.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Тысячи, десятки тысяч, а то и больше голосов сплетались в единый, оглушительный рев. С каждой секундой он становился всё громче и отчетливее, отчего у графа Холла волосы на затылке встали дыбом.

Спору нет, во время торжественных месс на Мемориальной площади ему доводилось видеть столь же колоссальные толпы и внимать многократно наслаивающемуся эху людских молитв. Вот только тогда он сам был крошечной песчинкой в этом людском море, неотъемлемой частью единого целого. Ныне же он выступал в роли живой мишени для этого ревущего «прилива».

Мужчина не удержался и бросил взгляд в самый хвост процессии, с оторопью констатировав: конца и края этому человеческому потоку попросту не было. Впрочем, опираясь на свой богатый жизненный и политический опыт, он в мгновение ока выудил из увиденного критические детали, выковав железобетонный вердикт.

Редкие шеренги констеблей и армейских чинов, жмущиеся по флангам этого шествия, казались до смешного жалкими. На фоне необъятной людской массы они уподоблялись крошечным, ничтожным брызгам пены в ревущем океанском шторме.

Граф ни на йоту не сомневался: бунт, нацеленный прямиком на район Императрицы, неминуемо должен был встретить самый жесткий, сокрушительный отпор. Столица ни за какие коврижки не поскупилась бы на стягивание сюда целых легионов солдат и ищеек. А раз нынче картина была столь плачевной, это вопило лишь об одном:

Масштабы бунта превзошли все мыслимые пределы!

Людское море попросту разметало жидкие кордоны правопорядка!

«Сотня тысяч бунтующих? А то и больше… Мятеж, рожденный из-за пустых желудков, готов в любую долю секунды сорваться в кровавую бойню и повальные грабежи… Но пока они шагают пугающе организованно… Неужто за этим стоят матерые кукловоды и предводители? Проклятье, неужели ищейки из МИ-9 вкупе с великими Церквями ни сном ни духом не почуяли подвоха⁈ Развернуть подобную армаду за одну ночь попросту немыслимо! Даже если весь Баклунд давным-давно обратился в пороховую бочку, чтобы подорвать её, требуется изрядно потрудиться с огнивом!» — мысли вихрем неслись в голове графа Холла, а его лицо дюйм за дюймом наливалось свинцовой суровостью.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Этот яростный, надрывный рев становился всё более слаженным и оглушительным, словно на каменные джунгли столицы обрушилось настоящее, сокрушительное цунами.

К этому моменту вся прислуга особняка, от лакеев до горничных, уже уловила набат беды. Они гурьбой потянулись к окнам, затравленно выглядывая за парадные ворота.

Их лица вмиг отлили мертвенной бледностью. Бедолаги уподобились жертвам прорванной дамбы, кристально ясно осознающим, что унести ноги от этого потопа им не по зубам.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Мириады голосов сливались в единый, разрывающий барабанные перепонки вопль. Бескрайнее море черных голов давило на психику с невыносимой, первобытной тяжестью.

Граф Холл словно очнулся от леденящего транса. Повинуясь чистым инстинктам, он уже порывался отрядить гонца с депешей к монаршей семье, требуя немедленно стянуть войска для кровавого подавления бунта.

Вот только, присмотревшись к толпе повнимательнее, он обомлел: в рядах протестующих то и дело мелькали люди в армейских мундирах, многие из которых были изувечены и искалечены.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Те самые солдаты, которым надлежало держать оборону, лишь хмуро сжимали винтовки, но в их глазах плескалась неприкрытая жалость. Ни одно дуло не было направлено на толпу — оружие слепо смотрело в небеса.

Еще бы! В этом ревущем людском море шагали их бывшие боевые братья, их родные матери, жены и дети. Там были их соседи и приятели. И тысячи, десятки тысяч таких же, как они сами, живых людей, чья единственная вина заключалась в отчаянном нежелании подохнуть с голоду. Разве могло их сердце не дрогнуть, не проникшись щемящим, искренним состраданием?

И пусть поначалу эта крамольная жалость проросла лишь в душах пятка-другого вояк да констеблей, вскоре она, словно степной пожар, охватила практически всех до единого.

В былые, безмятежные времена, под прицелом офицерских револьверов, они бы стопроцентно покорно, с деревянным равнодушием выполнили любой, даже самый бесчеловечный приказ. Но нынче в умах львиной доли солдат билась лишь одна-единственная мысль: