И в эту самую секунду бедолага внезапно обмяк, с глухим стуком рухнув на брусчатку без чувств.

Люк на чистых инстинктах отшатнулся назад, но тут же опомнился, пулей подскочил к лежащему и торопливо проверил пульс и дыхание.

Его взгляд, словно примагниченный, метнулся к бумажному пакету, намертво зажатому в руках бессознательного прохожего. До носа донесся дурманящий, сводящий с ума аромат свежей выпечки.

Сглотнув вязкую слюну, Люк хищно потянулся к чужой добыче.

Впрочем, рука его на миг замерла: воровато стрельнув глазами в сторону дома, куда направлялся несчастный, он выхватил взглядом нелепый детский рисунок, небрежно прилепленный прямо на выпуклое оконное стекло.

Люк остолбенел, его пальцы предательски застыли в воздухе. Спустя несколько мучительно долгих секунд он титаническим усилием воли выпрямился. Подойдя к двери, мужчина решительно дернул за шнурок звонка.

На порог тут же выскочила встревоженная хозяйка в сопровождении карапуза. Их взорам предстал рухнувший в обморок кормилец и тот самый, сбереженный ценой последних сил пакет с хлебом.

Сумерки стремительно сгущались, возвещая о комендантском часе. Люк, раздавленный свинцовой безысходностью и сгорающий от чувства собственной ничтожности, поплелся обратно на улицу Минск.

Едва он провернул ключ в замке и шагнул за порог, как навстречу ему вышла супруга, расплывшись в светлой улыбке:

— Я раздобыла нам провизии!

«Какое счастье…» — Люк с колоссальным облегчением выдохнул, сгреб Старлин в охапку и стиснул её в отчаянных, крепких объятиях.

…………

Тем временем Одри безмолвным призраком скользила по лабиринтам улиц и переулков, оставаясь наглухо незримой для окружающего мира.

Не проронив ни звука, она пешком отмахала путь до самого Района Императрицы. Благополучно переступив порог своей роскошной виллы, девушка тут же уловила густые, дразнящие ароматы жареной гусиной печени и прочих кулинарных изысков.

Застыв на месте, она какое-то время с ледяной отрешенностью созерцала деловитую суету лакеев и горничных, после чего плавно поднялась по лестнице в собственные покои.

Глубокой ночью, наглухо закутавшись в глухой плащ, юная аристократка бесшумной тенью просочилась в спальню родителей и замерла у их ложа.

Сверля их спящие лица долгим, тяжелым взором, Одри грациозно опустилась на одно колено, благоговейно прижавшись лбом к руке батюшки.

Одна за другой хрустальные капли сорвались с её ресниц, беззвучно разбиваясь о ворсистый ковер и расползаясь темными влажными пятнами.

Спустя мгновение эта ослепительная, златовласая дева с изумрудными глазами медленно вскинула голову. Глядя на безмятежно спящих родителей, она надрывно, глотая слезы, прошептала:

— Папа, мама… спасибо вам. От всего сердца спасибо за то, что вбили мне в голову, что такое подлинное милосердие, сострадание и добродетель.

Едва эхо этих слов растаяло в воздухе, Одри судорожно смежила веки. Резким, пружинистым движением взмыв на ноги, она круто развернулась и шагнула за порог. Её лицо отныне превратилось в каменную, наглухо лишенную малейших эмоций маску.

Глава 1240 «Прилив»

На рассвете граф Холл проснулся в свой привычный час и неспешно прогулялся по саду и газонам собственного поместья.

Проведав своих любимых чистокровных скакунов, он вернулся на третий этаж особняка и переоделся для выхода в свет. Его супруга Кейтлин к тому времени тоже поднялась с постели и как раз отдавала поручения личной горничной, озвучивая только что пришедшие на ум распоряжения.

— Пора завтракать, — с легкой улыбкой бросил граф, остановившись подле вешалки для верхней одежды.

В этот самый миг до его слуха донесся нарастающий гул голосов снаружи. Шум неумолимо приближался, даже не думая стихать.

Едва уловимо нахмурившись, аристократ искоса мазнул взглядом по своему личному камердинеру.

Слуге не требовалось лишних слов: он молниеносно подошел к окну и отдернул оставшуюся тонкую тюлевую занавеску.

С легким шелестом спальня наполнилась светом, и всё вокруг обрело кристальную ясность.

Камердинер устремил взор за окно, бегло скользнув взглядом по сторонам, после чего его лицо внезапно налилось свинцовой суровостью.

Обернувшись и мельком взглянув на графиню, всё еще занятую беседой с горничной, он торопливо приблизился к хозяину и глухим шепотом доложил:

— Демонстрация! Там огромная толпа!

Демонстрация? Для графа Холла это слово отнюдь не было пустым звуком. Будучи влиятельнейшим лоэнским вельможей и вторым по величине акционером Констонского угольно-сталелитейного синдиката, он не раз воочию наблюдал, как работяги сбивались в стаи, требуя надбавки к жалованью или ограничения трудового дня. Да и за последние месяц-два Баклунд то и дело сотрясали протесты, порожденные самыми разными бедами, вот только все они быстро сходили на нет, так и не оставив после себя сколь-нибудь значимого следа.