В густой жидкости мерцали мириады крошечных, переливающихся световых осколков, уподобляя зелье живому, миниатюрному воплощению Океана коллективного бессознательного.

Не раздумывая ни секунды, находясь прямо в эпицентре этого грандиозного таинства, юная аристократка откупорила пробку и одним махом опрокинула в себя всё варево.

В былые времена она всегда успевала прочувствовать, как жгучая или леденящая влага скользит по горлу прямиком в желудок, однако на сей раз метаморфоза ударила мгновенно, не оставив времени на ощущения.

Девушке почудилось, будто она напрочь лишилась собственной плоти. Её суть гротескно сжалась, обратившись одним-единственным сгустком мыслей, и бесследно растворилась в бушующем вокруг призрачном океане.

Впервые за всю свою практику она воочию лицезрела пучины коллективного бессознательного напрямую, в обход лабиринтов сновидений и собственного ментального острова. Возникло щемящее чувство, словно она вернулась во времена до своего рождения, в уютную, безопасную материнскую утробу — к самым истокам мироздания. И здесь её сокрушительным приливом окатили те самые первобытные клейма, оставленные человеческими пращурами; они безжалостно промывали её рассудок, ломая и перекраивая под себя.

В этих водах кишмя кишели первозданный страх, леденящее безумие и целая прорва всевозможной, гротескной ментальной скверны. Выдержать этот натиск с наскока оказалось Одри не по зубам: её сознание начало стремительно таять, а призрачный «силуэт» забился в судорогах, балансируя на самом краю гибельного исчезновения.

Хвала небесам, окружающая её «акватория» отнюдь не пребывала в глухом штиле. По водам перекатывалась мощная, осязаемая рябь, щедро источающая во все стороны концентрированную скорбь и невыносимую муку.

Угодив под этот каток эмоций, Одри, чье эго вот-вот должно было окончательно раствориться в пучинах коллективного бессознательного, мгновенно вошла с ними в резонанс. Её саму затопила дикая, разрывающая душу тоска, обуздать которую было физически немыслимо.

Эта агония молнией перекидывалась от одной мысли к другой, и в считанные секунды наглухо оккупировала тот самый «сгусток разума», в который мутировала девушка. Боль безжалостно вонзилась прямо в её духовное тело, пронзив саму душу.

Этот шок вырвал Одри из оцепенения, вернув спасительные крохи ясности. Девушка виртуозно, с ледяным профессионализмом принялась накатывать на саму себя волнами «Умиротворения» и вбивать в подкорку психологические внушения. Она методично выжигала подхваченную скверну, покуда её рассудок не обрел былую, кристальную чистоту.

В её ушах зазвенел голос — поначалу тихий, но с каждым мгновением наливающийся всё более пугающей, оглушительной мощью, пока не раскатился громовым эхом по всему Океану коллективного бессознательного:

— Единственная наша обитель — покой!

— Единственная наша обитель — покой!

«Единственная наша обитель — покой…» — беззвучно, словно мантру, повторила про себя Одри, и её размытый силуэт начал стремительно обретать плотность и четкость очертаний.

Стоило ей лишь пожелать, как от её сути отпочковались мириады призрачных, прозрачных двойников. Эти фантомы грациозно устремились вглубь Океана коллективного бессознательного, безошибочно находя ментальные острова других людей и высаживаясь на их берегах.

На этих сугубо личных территориях её взору воочию открылись подлинные, кровоточащие истоки чужого горя:

Боль произрастала из обрушившихся с небес артиллерийских снарядов; из хищно выстроившихся клином фейсакских дирижаблей; из пропитанных кровью писем с передовой; из тех самых леденящих душу похоронок, что приносили почтальоны. Она рождалась от вида разлетающихся в кровавое крошево тел; от внезапно рухнувших замертво любимых; от сиротливо брошенной в углу горстки игрушек, так и не дождавшихся своих юных хозяев; и от того самого жуткого, надрывного кашля, что разрывал легкие во время Великого баклундского смога…

— Единственная наша обитель — покой.

Крупная золотистая ретриверша Сьюзи, точно так же смежив веки посреди мессы, на чистом человеческом языке беззвучно выговаривала эту молитву в своем уме, ни сном ни духом не ведая о той паранормальной чертовщине, что развернулась в считанных дюймах от нее.

Как вдруг в самых недрах её души, в самом ядре её тела разума, звонко раздался голос Одри:

'Сьюзи, у меня получилось…

Положа руку на сердце, меня до смерти грызла тревога. Я страшилась, что, вскарабкавшись на эту заоблачную ступень, всё сильнее буду пропитываться пагубной отдачей эликсира. Что моя душа покроется коркой льда, и я окончательно перерожусь в бесчувственное мифическое существо, напрочь лишенное человечности'.

Сьюзи с легким недоумением вскинула морду и узрела: стоящая подле нее златовласая дева всё еще держала глаза наглухо закрытыми, вот только её щеки невесть когда успели густо покрыться дорожками слез.