Аристократ делегировал опеку над младшей дочерью старшему сыну Хибберту. Сам же он, гордо предложив локоть супруге, шел в авангарде, лишь изредка бросая заботливые взгляды через плечо, дабы удостовериться, что самая ослепительная жемчужина Баклунда в полном порядке.

Не успело знатное семейство занять отведенные места, как на возвышающийся над толпой помост взошел архиепископ Баклундской епархии Церкви Ночи — святой Энтони Стивенсон, облаченный в строгую черную рясу с алыми вставками.

Иерарх обвел собравшихся тяжелым, пронзительным взором. Плавно вскинув правую руку, он привычно очертил на груди четыре точки по часовой стрелке:

— Хвала Богине!

Дождавшись, пока раскатистое эхо ответных молитв паствы стихнет, святой заговорил. Его глубокий, вибрирующий баритон прорезал площадь, долетев до ушей каждого присутствующего:

— Сегодня мы собрались, дабы прославить праздник Ночи. Однако Богиня ниспослала нам в ответ не веселье, а скорбное милосердие.

— Она изливает Свое сострадание на каждую мать, чье дитя не вернулось домой; на каждого сироту, оставшегося в леденящем одиночестве; на каждого бедолагу, чью душу нынче рвет на куски невыносимая боль.

— И Владычица гласит: эта агония неминуемо канет в Лету, а все земные мытарства в конце концов растворятся в звенящей тишине и вечном покое.

Глава 1190 Резонанс

Пока речь Энтони Стивенсона эхом раскатывалась по Мемориальной площади и разлеталась по другим кварталам, сердца лоэнцев, собравшихся на эту мессу за упокой, разрывались от противоречивых чувств. Душу согревало светлое умиротворение, но в то же время давила свинцовая, щемящая тоска.

На разных площадях в едином порыве затянули свои гимны церковные хоры. Их бесплотные, первозданно-чистые голоса, казалось, проникали в самую суть человеческого естества, звуча в глубине каждого сердца:

— Взойдет на небесах багровая луна, озарив землю своим светом,

И каждый погрузится в сладостные грезы, узрев во сне самого себя,

Узрев отца и мать, супруга и детей, и в этом будет крыться сама вечность…

Сами того не осознавая, люди физически ощутили, как их разум очищается в этом священном таинстве, а искры духовности непринужденно, мощным потоком вырываются наружу.

Казалось, они и впрямь шагнули за грань реальности, очутившись в мире грез и неспешно блуждая во всепоглощающем, умиротворяющем мраке.

Именно здесь, в этих чертогах, безмятежно почивали их дети, родители, жены, мужья и верные друзья. Отныне павшие были напрочь избавлены от земных мытарств и леденящей боли; их лица дышали абсолютным покоем, а черты разгладились в безмятежной кротости.

— Мы вскинем взоры к тем ночным небесам,

И с нежностью на устах прошепчем Её сакральное имя:

Богиня Вечной Ночи!

И если Владычица внемлет нашему зову, Она всенепременно откликнется,

Одарив усопших Своей первозданной, чистой улыбкой:

Ступайте же ко Мне, отдохните, предайтесь вечному сну, о дети Мои!

Блуждающих в этих грезах людей вновь с головой накрыла сокрушительная волна скорби. Они нутром почуяли: настал тот самый, роковой миг финального прощания.

В их памяти ослепительными вспышками воскресали самые светлые, бережно хранимые фрагменты прошлого. Вспоминались те вечера, когда вся семья, собравшись за щедро накрытым столом, с упоением предавалась трапезе и заливистому смеху. Воскресали образы любимых, чьи взгляды лучились неподдельной нежностью. А следом безжалостно накатывала та леденящая, разрывающая душу на куски агония от вида их страданий и вестей об их кончине; та свинцовая, удушающая пелена горя и разлуки, что принесла с собой проклятая война.

Усопшие благополучно обрели свой вечный покой под сводами этого безмятежного царства, сбросив бремя тревог. Но тем, кому суждено было коптить небо дальше, оставалось лишь денно и нощно корчиться в муках, иссыхая от горя и увядая на глазах.

По щекам катились слезы — одна за другой. Люди на Мемориальной площади, напрочь лишившись сил сдерживать бушующие эмоции, беззвучно, без остатка выплескивали всю ту свинцовую тяжесть, что так долго копилась в их истерзанных сердцах.

Колоссальная, всепоглощающая скорбь затопила округу. Сплетаясь с возвышенными песнопениями хора, она, казалось, обрела плотность и осязаемую, первобытную форму.

— Скрестите руки свои,

Возложите их на грудь,

Творите свою безмолвную мольбу,

И кричите в самых недрах своей души:

Единственная наша обитель — покой!

Заливаясь слезами под плотно сомкнутыми веками, паства на чистых инстинктах вторила словам гимна, послушно повторяя эти жесты. Заражая друг друга своим порывом, они истово, единым мысленным хором затянули:

— Единственная наша обитель — покой!

Скорбь достигла своего немыслимого, сокрушительного пика. Разумы более чем десяти тысяч человек на Мемориальной площади слились в один чудовищный, всепоглощающий эмоциональный резонанс.

В этот самый миг Одри резко распахнула глаза. Изящно склонившись, девушка сноровисто выудила из кожаного рюкзачка на спине золотистой ретриверши Сьюзи стеклянный флакон с эликсиром.