— Прости, мужик, — затараторил я, — все для твоего же блага.

Кто бы еще позаботился о моем собственном благе, но я старался не разрешать себе упаднических мыслей и настроений. Все просмотренные мной документалки о выживших в катастрофах, оставшихся раз на раз с природой, сходились в одном — нельзя терять самообладание и паниковать.

Так что, опустившись на корточки перед раненым, я закинул себе на плечи и бедра края его плаща, а затем резко их стянул и, вцепившись в узел зубами, повторил трюк с турникетом. Только вместо палочки использовал посох раненого. Затем, когда конструкция обещала не подвести в самый неудобный момент, я схватился за заранее положенную рядом палку. Одну из тех, что пытался использовать в качестве носилок.

Закинув сумку через плечо, сцепив зубы, я напряг бедра и, двумя руками схватившись за палку, выпрямил спину, а затем и ноги. Покачнулся, едва не напоролся горлом на все ту же злосчастную ветку, но удержался.

Тяжело дыша, чувствуя, как безвольно болтаются конечности раненого, а жирные, немытые волосы щекочут вспотевшую и саднящую спину, я повернулся к лесу.

— Ну, пойдем, — сказал я скорее себе самому, нежели кому-то еще.

И пошел. Медленно переставляя ноги, я пытался ни о чем не думать. Ни о боли в каждой клеточке своего бренного тела. Ни о том, что если хоть что-то заставит меня упасть, то я уже вряд ли встану. Ни о том, как протестовало против подобной нагрузки сердце. Ни, самое главное, о том, что если заплечная ноша внезапно придет в себя и от неожиданности как-то неприятно меня проклянет, то от иронии весело будет кому угодно, только не мне.

Я просто шел. И, если честно, почти не помню деталей этого, безусловно, героического путешествия. В памяти остались только какие-то обрывочные образы. Как я цеплялся за одну-единственную мысль: «Глубокий вдох носом, медленный выдох ртом». Как перебирал ногами — механически, без каких-либо посторонних терзаний.

Просто шел. И шел. И снова шел. Мимо, наверное, степенно и даже несколько лениво проплывали деревья — как знакомые мне, так и не очень. Будто потешались над моей долей, в то время как сами могли отдохнуть в тени собственных крон.

Помню, как пекло солнце. Несмотря на то, что лес одевался в осеннее убранство, мне казалось, что застывший в небе шарик, блестящий в прорезях сомкнувшегося золотого потолка изгибающихся ветвей, только и пытался, что поджарить мою макушку.

А может, я просто терял сознание.

От усталости. От боли. От страха. И той степени нервного истощения, о существовании которой прежде даже не догадывался.

Так что когда я увидел рифленый листовой забор и откатные ворота, то, закричав изо всех скудных, оставшихся сил:

— Помогите! — утягивая за собой незнакомца, все же рухнул на бок.

* * *

Я честно не хотел открывать глаза. С меня хватило одного раза. В дыму, около взорванной погибшим драконом заправки, стоя на краю одновременно прекрасной и пугающей долины. Пугающей, потому как её там действительно не должно было оказаться. Точно так же, как и меня.

Ну зачем… зачем я согласился на эту дурацкую поездку!

Но жизнь в компании двух, пусть и самых любимых на свете, но далеко не самых физически крепких и здоровых стариков, приучила меня никогда и ничего не откладывать на завтрашний день. В первую очередь — проблемы, во вторую — бытовые дела.

Даже сосчитать не получится, как быстро, в геометрической прогрессии, множатся хлопоты по дому — уборка, готовка, стирка, глажка, если ими не заняться сразу и на месте. Именно поэтому в шестнадцать лет я раскошелился на посудомойку. О, что за священное изобретение человеческого гения! А в ближайшем будущем мечтал о роботе-пылесосе и том, чтобы переложить пол в кладовой.

Странные мысли для странного времени.

Открыв глаза, я какое-то время смотрел на старенький белый тюль, мельтешивший перед приоткрытым окном. Какой занимательный контраст — новенький пластмассовый стеклопакет и старенький, почти мой ровесник, тюль с рюшами. Но куда сильнее мое внимание привлекла муха. И вроде бы все в ней было нормально — вполне себе обычная, прозаичная, потирающая лапки госпожа. Если бы не одно «но». Она была темно-розового цвета. Совсем не того, к какому я привык.

— Очнулся! — раздался оглушительный крик.

Нет, это не муха, удаляясь через щель проветривания, решила оповестить окружающий мир о моем славном пробуждении. Голос, немного хрипловатый в силу перенесенной в детстве тяжелой ангины, но приятный.

Наталья, соскочив со стула, бросилась на кровать и сжала меня в крепких, теплых объятьях.

— Мы так переживали, Арчи… так переживали…