— Артур, ты… — начал было Степан.

— Уходим, — прошипел я и, все так же демонстрируя открытые руки, начал пятиться спиной на улицу.

Постепенно, шаг за шагом, все трое мы вышли обратно под свет палящего солнца. Дверь за нами закрылась, а мы все еще какое-то время держали ладони поднятыми.

— Да опустите вы их, — процедил Степан и отряхнул рукава. — Артур, ты уверен, что это сраб…

Не успел врач договорить, как кубарем, спотыкаясь на лестнице, падая с крыльца, из дома выскочил заплаканный верзила Алексей. Придерживая ладонью едва заметную царапину на шее, ревя и крича, словно раненый бык, он понесся в сторону их с женой домика. Роняя сопли, спотыкаясь и не разбирая дороги.

— Как обманчива может быть внешность, — задумчиво протянул Степан, переводя взгляд с меня на убегающего Алексея и обратно.

— Ладно, бедолагу мы спасли, а сами-то чего теперь будем дел…

Но и Андрею тоже не удалось закончить свою фразу. Изнутри дома послышалось хриплое:

— Артур!

Степан и Андрей оба скрестили на мне свои взгляды, полные ожидания и надежды.

— Арч, ты не обязан туда идти, — дернула за рукав Наталья.

Моя подруга детства была, разумеется, абсолютно права. Идти одному в дом, где, вооруженный осколком стекла, сидит иномирный старик, недавно взмахом руки продырявивший каменными пулями двух монстров? Абсолютно бредовая, граничащая с идиотизмом идея.

Но…

Я чувствовал, как быстро бьется мое сердце. Совсем не пугающе, как это было днем ранее, при встрече с драконом и орком, а несколько иначе. Так, как оно стучалось, когда я смотрел в глаза той девушке, с которой беспорядочно срывал одежду, пока та занималась тем же с моей.

Я видел перед собой что-то новое. Что-то неизведанное. Что-то, что целиком и полностью захватывало мое сознание.

— Это ведь волшебник, — прошептал я. — Волшебник из другого измерения. Понимаете? Тут есть орки. Драконы. Магия! Самая настоящая!

— Артур! — крикнула Наталья. — Ты с ума сошел? О чем ты говоришь?!

Но я её уже не слушал. Как завороженный, едва ли не сродни леммингу, бредущему к обрыву, или змеиной жертве, самостоятельно заползавшей в пасть, я поднялся по крыльцу и, открыв дверь, вошел внутрь.

Старик сидел на кровати. Он все так же держал перед собой осколок бутылки, порезавший его же ладонь, и направлял тот мне прямо в грудь.

Я скосил взглядом в сторону лужи, разлитой на полу. Повсюду валялись осколки. Видимо, так старик и добыл свое грозное оружие. Разбил принесенную ему бутылку с водой. Отсюда и сухие губы.

— Принесите воду! — крикнул я за спину и, подумав, добавил: — В пластике!

А сам двумя ладонями указал на одинокий стул, приставленный к миниатюрному столику.

Старик кивнул.

Я сел.

Какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза, изучая лица. Я сумел получше рассмотреть своего спасителя, которому уже успел вернуть долг. Тонкие морщинки сеточкой вокруг глаз, кустистые брови, прямой длинный нос и высокие угловатые скулы. И, разумеется, неестественно бледная кожа, лишенная удовольствия ходить под солнцем.

Что старик увидел на моем, я и так знал. Худощавое лицо, с правильными пропорциями, но лишь недавно распрощавшееся с детской припухлостью.

На подоконник рядом со мной поставили бутылку воды. Я медленно, стараясь всем видом демонстрировать свое миролюбие, открутил крышку и налил воды в кружку, которую затем придвинул по столу ближе к старику. Удивительным образом тот следил вовсе не за моими руками или водой, а за… бутылкой. Простой пластиковой полуторалитровой баклашкой. Она целиком и полностью захватила его внимание.

Встрепенувшись, старик — Патко (если он назвал себя настоящим именем, а не выдуманным), все так же держа перед собой стеклянное лезвие, схватил кружку и уже было поднес к губам, как тут же замер.

С неким недвусмысленным ожиданием он уставился на меня и чуть качнул кружкой.

Я его жест понял и, снова отвинтив крышку, показательно, чуть приподнимая горлышко вверх, чтобы была видна струя, сделал несколько больших глотков. Только после всех моих манипуляций, подождав пару лишних секунд, старик с жадностью вылакал содержимое.

Поставив кружку обратно, он вытер губы предплечьем. Тем самым, на котором мрачнела странная татуировка. И, собственно, взгляд старика теперь не сходил с моей собственной.

Возможно, я поспешил вешать себе медаль на грудь и почивать на лаврах переговорщика. Имелась весомая толика вероятности, что старика убедила вовсе не моя пародия мима, а символ на руке.

— Utua kavis, — произнес он на том странном певучем языке и указал на мое предплечье.

Я нахмурился и развел руками.

Тогда старик, коротко что-то прошипев, возможно, ругательство, взял кружку и, вытянув ту ко мне, затем придвинул к себе.

— Kavis, — повторил он и снова указал ладонью на мою руку.