Дым большого костра служил мне флюгером. Весь вечер он послушно стлался к югу, прочь от нас, а на закате дрогнул. Встал прямым столбом, и лес тут же словно перестал дышать. Кроны смолкли. Крики птиц больше не отдавали звонким эхом. Секунду, две, десять не шевелился ни один лист, а затем верхушки сосен качнулись в обратную сторону, и столб дыма медленно, всей своей тошнотворной тяжестью, повалился на север.

— Давай, Леха, — шепнул я. — Отмашку.

Алексей приподнялся, вскинул руку в сторону сосен, где ждала Марфа… и застыл.

Внизу, у ближнего края лощины, из тени крайнего шатра поднялся гнолл. Просто встал, потянулся, и повел носом по предавшему нас ветру. По ветру, который теперь нес наш с Алексеем запах прямо на него. Секунда, и тварь коротко, вопросительно залаяла.

— Отмашку! — прошипел я.

Но Алексей уже не слышал. Он смотрел на поднявшегося гнолла, и его рука, вместо короткого условного взмаха, зашлась мелкой дрожью где-то на полдороге. А потом он сделал худшее из возможного: вскочил на ноги, чтобы побежать.

Дальше все происходило весьма сумбурно. Как в плохо смонтированном кино.

Я поймал его за ремень и рванул вниз. Швы на бедре отозвались возмущенной белой вспышкой. Гнолл внизу залаял уже в полный голос, и вскоре его лай подхватили другие. От сосен, не дождавшись никакой отмашки, коротко свистнуло. Марфа приняла решение самостоятельно, и в подножие серого языка, прямо в сухую смолистую подушку, красной злой звездой ушел заряд ракетницы.

Настил мгновенно вспыхнул, взвиваясь в сумерки широкой пламенной дланью, и, буквально через несколько мгновений, склон вздрогнул.

Прожив всю жизнь в городе и бывая лишь в окрестных лесах равнины, я никогда не видел ничего подобного. Серый язык осыпи будто вздохнул и поплыл. Сначала лениво, по-кошачьи, а затем разом, с нарастающим костяным грохотом, сорвался вниз. Пыльный вал, бумажными стаканчиками сминая шатры, прокатился по северному краю поселения; скотина в загоне омерзительно протяжно завизжала; серые фигуры брызнули во все стороны прочь от катящихся глыб. Дым и пыль, послушные новому южному ветру, тяжелой стеной поволоклись на север, прямо через «логово» и попутно пряча в себе половину мира.

— Давай! — рявкнул снизу Евгений, уже не таясь, и они с Коляном рванули по прогалине.

Коридор-ловушка был пуст. Находившиеся в засаде гноллы, лежавшие мордами к югу, сорвались на грохот и бросились к рушащемуся краю гнезда.

Евгений добежал первым. Я видел сверху, как блеснул его нож, как поползли, отпадая, веревки, как Колян подхватил обвисшую Лизу на руки.

Тридцать секунд. Им нужно было всего тридцать секунд, и двадцать из них судьба, если она существовала в этом мире, подарила им от щедрот своей ироничной души.

На двадцать первой ее благосклонность иссякла, и из пыльной завесы вышел шаман.

Он, с ног до головы, был весь в крови и в серой пудре. Монстр припадал на одну лапу, но при этом весьма резво шел вперед, в то время, как золотая мошкара вокруг его посоха взвилась бешеным роем. Облезлая морда повернулась. Даже не к Евгению или к Лизе. А выше. К гребню. По камням и кустам. Через верхушки деревьев. Прямиком ко мне.

Он меня учуял.

Посох ударил в землю, на мгновение мне показалось, что я различил зазмеившиеся символы, поплывшие вокруг навершия, но уже следующим ударом сердца мне было совсем не до этого краткосрочного наваждения.

Воздух над прогалиной сгустился в полупрозрачную золотую лапу. Ту самую, преследовавшую меня несколько дней не в самых лучших воспоминаниях, только теперь она разворачивалась вовсе не над его сородичами, любителями косплеить тварей из «Берсерка».

Евгений с Коляном и Лизой как раз выходили на открытое пространство.

Шаман, глядя мне прямо в глаза, широко усмехнулся, обнажая острые, почти рыбьи, зубы и клыки.

— Бегите! — заорал я, что было сил.

Золотая лапа, размером с банкетный фуршетный стол, ухнула вниз.