Я слышал истории о Бреннере. Холодный. Расчетливый. Он считает медали и деньги. Он увольняет тренеров в середине сезона. Он добивается результатов, но люди для него - цифры.

Когда я брался за эту работу, мне было все равно. Сейчас? Я познакомился с этими ребятами. Я видел, как они работают; насколько они добры друг к другу. Я никому не позволю использовать их слабости в качестве топлива для брендинга.

Особенно слабости Томаса. Если они у него есть, я имею в виду.

Дверь в гостиную закрылась не до конца.

Тонкие стены отеля, голоса доносятся слишком легко. Мне следовало понизить голос.

Прежде чем я успеваю сказать хоть слово, меня прерывает голос. Вообще-то, мой любимый голос.

И тот, который я никогда не хотел слышать в таком контексте. Не здесь. Не так.

"Не думал, что я такая обуза для бренда", - говорит Томас легким тоном, но улыбка не появляется в его глазах.

- Ты слышал? - Спрашиваю я, почему-то чувствуя себя виноватой.

Я уже много лет пишу репортажи о нем и других спортсменах. Это была моя работа журналиста. Но мне никогда не приходило в голову, как, должно быть, странно слышать, как люди обсуждают тебя, комментируют твои сильные и слабости.

"Это немного неловко", - честно признаюсь я.

"Что?" он ухмыляется. "Говоришь о людях так, словно они ... не люди?"

Я не отвечаю.

- Томас, - говорит Бреннер. - Мы просто разговаривали...

- В следующий раз, - резко обрывает его Томас. - Если тебе нужна уязвимость, спроси об этом мне в лицо, придурок.

Я замираю от этих слов и тона и жду реакции Бреннера. К моему крайнему удивлению, он просто вздыхает.

- Мы поговорим об этом, Томас. Впрочем, ты можешь извиниться.

И с этими словами он уходит. Ну, я думаю, что быть живой легендой имеет свои преимущества.

- Мне, наверное, жаль, - начинаю я неуверенно. - С Бреннером все будет в порядке после того, как ты назвала его мудаком?

Томас смотрит на дверь, через которую только что прошел Бреннер, все еще свирепо глядя на него. Очевидно, у этих двоих есть история. Затем он оглядывается на меня и громко смеется. Его глаза немного затуманены, смех немного неуместен. Ну, они пьют уже несколько часов.

"Он слышал от меня и похуже", - говорит он наконец. "Когда он выругал меня за то, что я вел себя как ребенок. В те дни, когда я напивалась под столом на каждой афтепати, а он разглагольствовал о моем потенциале и о том, что мне нужно повзрослеть ".

"Вообще-то, знаете, я мог бы написать такую историю..."

"И именно в этом твоя проблема", - говорит он, и его тон резче, чем я когда-либо слышала от него. Я делаю шаг назад.

"Ты давишь на людей", - добавляет он более мягким тоном. "Меня всегда недостаточно. Когда я был диким идиотом, мне сказали успокоиться. Теперь я слишком отточен. Когда я катался на лыжах как сумасшедший, чуть не разбив на каждом повороте, меня называли безрассудным. Теперь они говорят, что я слишком совершенен, ни ошибок, ни острых ощущений".

Мысленно я делаю заметки, наконец, что-то, что я мог бы использовать для создания его образа.

Что я делаю, превращая его боль в золото повествования? Неудивительно, что они нам не доверяют.

- Знаешь, - начинаю я и подумываю похлопать его по руке, но передумываю. Мы не хотим прикасаться друг к другу, ни когда мы одни, ни когда один из нас пьян. "Это именно те детали, которые понравились бы фанатам. Кое-что о том, как изменилась твоя жизнь в последнее время. Обязательства перед СМИ, давление прессы на тебя, пристальное внимание, нарушающее твою частную жизнь, такого рода драма.

- Катарина, - он смотрит на меня так пристально, что мне хочется съежиться. "Вы ожидаете драмы и истории, но, боюсь, у меня их нет".

Он трет лоб и продолжает, не глядя на меня: "Дело не в том, что я что-то скрываю. Просто я не слишком много думаю. Сожалею ли я о том, что не могу напиваться с фанатами после каждого заезда? Никогда не думал об этом, так обстоят дела сегодня. Сожалею ли я о том, что не могу трахнуть каждую девушку по очереди, рискуя попасть в таблоиды? Ну ... это зависит от девушки. Я просто не думаю об этом и живу той жизнью, которая есть".

"Все произошло слишком быстро для тебя", - сказал я, игнорируя замечание, которое могло меня обидеть. "Ты стал суперзвездой слишком быстро, слишком легко..."

- Ты думаешь? он приподнимает бровь. "Это именно то утверждение, которое вы бы сказали, а я бы - нет".

-Тебе нравятся... представители прессы?

"Тебе нравятся умные люди. Такие, которые слишком много думают и все усложняют".

В этих карих глазах тоска, и у меня нет ответа.

- Мы все еще говорим о лыжах и прессе? Спрашиваю я.

"Я не знаю, ты же трезвый, сам мне и скажи".

Он делает шаг ко мне, его мускулистое тело внезапно оказывается слишком близко.