— Нет, церебральный паралич. Довольно тяжелая форма. Брат никогда не ходил и не говорил и большую часть жизни провел в инвалидном кресле, но он был моим братом, и я любила его.

Его плечи слегка опускаются, Беннет притягивает меня еще ближе, обвивая руками, чтобы я могла полностью расслабиться в его объятиях.

— Расскажи о нем.

То, как Беннет держит меня и хочет узнать больше о брате, распустило что-то тугое внутри. Оно разматывается и ослабевает, пока ком в горле не исчезает.

— Его звали Сет. У него были светлые волосы и голубые глаза, как у меня, но ресницы намного гуще.

— Ресницы, да? Держу пари, он пользовался успехом у девушек.

Усмехаюсь ему в шею.

— О, медсестры его обожали, это точно. Он не мог выразить себя словами или действиями, но в его глазах было столько жизни. Может, звучит безумно, но он мог общаться. Когда я играла рядом с его креслом или клала игрушку ему в руку или на колени, в его взгляде была радость. Когда папа провалился сквозь потолок, пытаясь переделать ванную наверху, там было беспокойство. Он говорил глазами.

— Как ты справилась с его потерей?

Делаю глубокий вдох и пытаюсь подобрать правильные слова. Ничто, кажется, не передает ту боль, которую моя семья испытывала – и продолжает испытывать – в отсутствие брата.

— Не думаю, что мы вообще с этим справились, — говорю я. — По крайней мере, не здоровым способом. Мама заперла его комнату и продала всё медицинское оборудование, чтобы возместить часть расходов. Они с папой ведут себя так, будто у меня вообще никогда не было брата, и это тяжело, потому что… он был.

— Никогда не знал, что у тебя был брат, — говорит он. — Думаю, Кендра тоже не знает. Она несколько раз говорила, что ты единственный ребенок.

— Я не многим об этом рассказываю.

— Включая лучшую подругу? — пальцы ложатся под подбородок и приподнимают лицо, чтобы я посмотрела в его голубые глаза. — Котенок, похоже, я не единственный на острове.

— Что ж, может, я была отчасти неправа. Может, острова не так уж плохи, если время от времени пускать на них гостей.

— Это всё, что мы делаем? — спрашивает он. — Просто гостим? Потому что я уже не уверен.

Его слова отпечатываются в сознании, но у меня нет времени ответить, так как Беннет перемещает нас на другую сторону джакузи. Я разворачиваюсь в его руках и сажусь на сиденье, лицом к нему, в то время как он зажимает меня между бицепсами и нависает надо мной, его рот так близко к моему. Закрываю глаза, и он целует меня.

И этот поцелуй не похож ни на один из тех, что были у нас раньше.

Уязвимость переходит в интимность, поцелуй зажигает что-то внутри меня. Он дикий, необузданный и переполненный теплой страстью. Он – мед и мята. В нем нет знакомой ненависти, он полон чего-то чужеродного.

Это опасно.

Отталкиваю его и жадно глотаю воздух. Когда Беннет целует меня так полно, я не могу дышать или думать. Он превращает меня в безмозглый комок желания.

— Беннет, что ты…? — спрашиваю я.

Он закрывает глаза и прижимается лбом к моему, но слова требуют большей уязвимости, чем ему, кажется, удается собрать. Вместо того, чтобы разозлить, его молчание успокаивает. Несмотря на последствия, мы на одной волне.

— Я тоже... — шепчу.

Беннет стонет и отпускает меня, чтобы опуститься рядом.

— Мы действительно не можем быть никем, да? — спрашивает он, глядя на поникшую монстеру, закрывающую вид на дверь.

— Я не представляю, как мы могли бы, — шепчу, и вот снова слезы. Сжимаю внутреннюю сторону щеки, чтобы дать себе еще одно болезненное ощущение, на котором можно сосредоточиться и забыть о том, как ноет грудь.

— Ненавижу держать это в секрете, но если это единственный способ, то…

— Если честно, мне тоже не нравится держать нас в секрете. Какой смысл в умопомрачительном сексе, если нельзя похвастаться подругам?

Беннет усмехается.

— Умопомрачительный, да?

— Не начинай.

— Да ладно, котенок. Немного похвалы еще никому не вредило.

— Твоему эго в последнюю очередь нужны поглаживания.

— А моему члену – в первую?

Стону и шлепаю его по руке.

— Ты вообще не способен на серьезный разговор? Я начинаю беспокоиться.

— Ладно, ладно, — он вздыхает и замолкает, но вопрос гложет его, пока он не вынужден озвучить. — Так… ты собираешься добиваться Маверика, раз мы не можем быть никем?

Пожимаю плечами.

— Не знаю. В смысле, то, что произошло между нами, как бы… изменило кое-что в моей голове.

— Понятно.

Еще больше тишины заполняет пространство между нами, и нас окутывает беспокойство. У нас нет проблем с горячими и тяжелыми моментами, но тихие времена, которые так легко проходят между любовниками, создают полосу препятствий, которую, не уверена, что мы сможем преодолеть.

Руки Беннета сжимают талию, и он притягивает меня к себе на колени, так что я оказываюсь верхом.