Ее стройные плечи приподнимаются в пожатии, которое едва показывается над водой.

— Не знаю. Но мы здесь не за этим. Ты сказал, что хочешь поговорить, так говори.

То, что я планировал сказать – что влюбляюсь в нее и нам стоит подумать, что это значит – теперь не кажется таким уж мудрым. Если меня достало быть посмешищем, нужно перестать так легко подставляться. Она просто рассмеется, если скажу ей, что на самом деле чувствую. Особенно теперь, когда ее одержимость находится в пределах досягаемости.

Поэтому смотрю в воду и молчу.

— Ничего себе, тебя действительно что-то гложет, — говорит она, в голосе нет ни капли снисходительности.

— Ничего. Просто моя проблема.

Она пододвигается немного ближе и кладет руку мне на бедро, затем почти сразу же убирает ее, вместо этого выбрав похлопать меня по спине. Второе действие ничуть не менее неловкое, чем первое.

— У нас это не очень хорошо получается, — говорит она с легкой улыбкой.

— Что? Утешать друг друга? Могло бы получиться.

— Каким образом?

Обвиваю рукой ее талию и притягиваю к себе на колени. Действие, о котором почти сразу жалею, потому что ощущения скользкой кожи на моих бедрах достаточно, чтобы сделать член твердым. Если она и замечает, то слишком вежлива, чтобы что-то сказать.

Убрав волосы с ее лица, смотрю в глаза. Если я хочу этого – а становится ясно, что хочу – придется приложить немного больше усилий. Кэт нравится Маверик, потому что он как открытая книга, так что, может, мне просто нужно приоткрыть свою обложку и хотя бы дать ей заглянуть внутрь.

Но не в чувства, которые я к ней испытываю. Еще не готов, чтобы она читала эту часть истории. Эти слова, возможно, останутся похороненными в главе, которую мне придется закрыть в конце отдыха.

— Моя мама… — слова путаются в горле, душат своей правдой. Одно дело врать Эзре о состоянии матери. Другое дело, когда я вру себе. Сказать кому-то правду – значит сделать ее реальной. — Моя мама умирает.

Слова вырываются прежде, чем осознаю, что сказал, и ситуация почти обесценивает правду. В некотором смысле, изливаю душу, чтобы манипулировать Кэт, заставить ее любить меня больше, чем Маверика. Но в некотором смысле, говорю ей это, потому что Кэт именно тот человек, который сможет собрать меня заново, когда я разобьюсь, даже если сама этого не осознает.

Кэт наклоняется ко мне, обвивая руками и кладя голову на плечо.

— Беннет, мне так жаль. Мы знали, что она в доме престарелых, но Эзра не упоминал о ее состоянии.

— Потому что он не знает.

— Неудивительно, что ты ходишь с обидой на плече и злобой в глазах.

— Все когда-нибудь умирают. Не знаю, почему это так на меня действует, но… это так.

— Нет, я не о твоей матери, — ее пальцы выписывают ленивые круги у меня на спине под водой. — Ты как человек на необитаемом острове. Во всем полагаешься только на себя.

— Разве не так должны поступать мужчины?

— Нет, придурок, — она хихикает мне в шею, насмешка слетает с ее губ как ласковое слово. — Никто не должен проходить через дерьмо в одиночку. Это нормально – позволять другим заботиться о тебе.

— Я никому не мешаю обо мне заботиться.

— Но… вообще-то мешаешь.

— Как? — наклоняю голову, чтобы посмотреть на нее сверху вниз.

— Если не говоришь людям, что тебе больно, как они могут понять и позаботиться о тебе?

Фыркаю.

— Ты говоришь о жалости. Не хочу, чтобы меня жалели.

— Что ж, если это хоть что-то значит, я тебя не жалею. Я о тебе забочусь.

Она прижимается ко мне, и ее слова колючими крючками впиваются в сердце. Кэт прочно обустраивается там.

Вот если бы только она осталась.

Теплая вода журчит по коже, пока Беннет держит меня в своих объятиях. Боюсь пошевелиться и разби ...

Теплая вода журчит по коже, пока Беннет держит меня в своих объятиях. Боюсь пошевелиться и разбить иллюзию, которую он создал, если задействую что-то большее, чем губы, чтобы ответить. Даже слова, которые произношу, кажутся нашпигованными растяжками. Один неверный шаг – и он поднимет защиту и сдует меня, чтобы я не могла приблизиться.

— Это форма деменции, — говорит он после долгого молчания. — Ее мозг, по сути, сжимается, времени осталось немного. Я пытаюсь приспособиться к быстрым изменениям в ее личности, но это как встречать нового человека каждый раз, когда прихожу. Редко вижу маму. В смысле, физически она выглядит также, но…

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорю, когда он замолкает.

— Правда?

Его стены снова поднимаются, и мне нужно найти способ их остановить. Если хочу перемирия, придется согласиться на условия этой войны, а это значит, что мне тоже придется опустить свои щиты.

Придется объяснить, почему именно понимаю, через что он проходит.

— Я не всегда была единственным ребенком, — говорю. — У меня был старший брат.

— С деменцией?