Мой взгляд останавливается на стене позади меня, где висят три большие картины, написанные маслом: красный спорткар, гидроцикл и пара коньков с хоккейной клюшкой. Под ними устроена огромная выставка трофеев и висит его старое джерси времен, когда он играл за New York Mayors.

— Налить тебе чего-нибудь попить?

Без всякой на то причины — если не считать того, что его голос отозвался где-то глубоко у меня в животе, — я вздрагиваю и резко оборачиваюсь к нему.

— Эм, воды. Спасибо.

Пока он идет к холодильнику за бутылкой воды, я указываю на картины на стене:

— На суше вы тоже любите скорость, мистер Паркер?

Он протягивает мне бутылку и сует руки в карманы.

— Я бы попросил художника дорисовать туда еще и мотоцикл, но, строго говоря, мне запрещено на них ездить.

Я делаю глоток, расценивая его ответ как «да».

— И почему мне кажется, что всякие строгие запреты вас мало волнуют, мистер Паркер?

— Роуэн, — напоминает он. — И да, запреты, которые имеют для меня значение, обычно не выходят за пределы льда. — Его глаза пристально впиваются в меня. — В остальном же я свято верю, что правила созданы для того, чтобы их нарушать.

Я с минуту удерживаю его взгляд, прежде чем вспомнить, зачем я здесь. А затем вспоминаю и вторую причину своего визита — вернуть его весьма щедрый подарок.

Я расстегиваю сумку и достаю коробку. Лицо обдает жаром, когда я протягиваю ее ему.

— Есть правила, которые я точно не стану нарушать, и одно из них — не выходить за рамки профессиональных отношений между врачом и пациентом, — поясняю я на случай, если он подзабыл. У горячих самоуверенных качков с анакондами в штанах, похоже, с этим проблемы. — Так что, каким бы… внимательным, хоть и самонадеянным, ни был этот жест, я не могу его принять.

Роуэн делает шаг вперед, его внушительный рост заставляет меня задрать голову, и внезапно я чувствую легкую дрожь в руке.

— Это не самонадеянность, док, а констатация факта. И это, — он косится на коробку с самым дорогим в мире вибратором, — твое.

— Это не факт, и я не могу это взять, — чеканю я, расправив плечи.

Губы Роуэна подергиваются в ухмылке.

— То есть ты отрицаешь, что в твоей сумке бешено жужжал вибратор в тот самый момент, когда ты пускала в ход свои руки на мне?

Я прищуриваюсь, прекрасно понимая, что он специально ввернул эту фразу про руки, чтобы меня задеть.

— Отрицаю.

Он делает еще один шаг, и теперь нас разделяет лишь длина коробки. Я улавливаю тонкие нотки его парфюма — шалфей, яблоко и пряности, — и мне этот запах чертовски нравится.

Нет, не нравится. Терпеть его не могу.

— Бешеный пульс у тебя на шее, расширенные зрачки и то, что ты никак не можешь удержать эту коробку ровно, говорит о том, что ты врешь. И я готов поспорить, что ради стоящей награды ты бы тоже нарушила пару правил.

Я сглатываю, чувствуя, как у корней волос проступают мелкие капельки пота.

Губы Роуэна едва касаются мочки моего уха, и мои бедра инстинктивно сжимаются.

— Хочешь знать, какая награда ждет тебя за нарушение всех твоих правил, док?

По шее, у которой все еще замерло его лицо, пробегает батальон мурашек.

— Я… я не… — кажется, в этот момент я напрочь лишилась способности членораздельно изъясняться.

Роуэн тихонько смеется, и вибрация его смеха докатывается до самого моего нутра, прежде чем он отстраняется, давая мне возможность наконец перевести дух.

— Можешь отрицать сколько угодно, Док, но мы оба знаем, что ты уже устроила этому подарку тест-драйв. И если забыть о том, что я его обратно не приму… я просто не могу этого сделать. Знаешь почему?— он вскидывает бровь, но ответа не ждет. — Потому что на нем выгравированы твои инициалы.

Тихий голос у меня в голове спрашивает, какого хрена я творил.

Зачем я нажимал на ее болевые точки? Почему мне так отчаянно была нужна ее реакция — этот тихий судорожный вздох, когда я заставал ее врасплох, это частое моргание и самый восхитительный узор из гусиной кожи на ее темной шее? По этой коже хотелось провести носом, вдыхая ее запах до тех пор, пока не напьюсь им досыта. Ее хотелось пробовать на вкус, медленно поднимаясь губами к ее уху, пока она не задрожит в моих руках.

Она была натянута как струна, и, черт меня дери, мне безумно хотелось увидеть, как она начнет плавиться. Или, может, мне хотелось, чтобы она полностью потеряла контроль.

Между бровей у нее залегла складка, такая же милая, как и крошечная родинка на верхней части щеки.

— Мои инициалы? Но я не видела…

Она так и не закончила мысль, но то, как испуганно округлились ее глаза — от понимания, что она попалась, что моя догадка о ее шалостях с этой мелкой игрушкой в руках оказалась верной — заставило меня расплыться в улыбке Чеширского кота.