Я стаскиваю рубашку с его плеч, и на этот раз он слегка приподнимает руки, чтобы я могла вытянуть ее из-за пояса. Мои пальцы возятся с пуговицей на его брюках, и его живот втягивается от глубокого вдоха. Я медленно опускаю молнию поверх выпуклости на его белье, и сорвавшийся с его губ стон вызывает у меня улыбку.

— Что-то смешное?

— Ничего, — я просовываю руки под его пояс и стягиваю брюки вниз.

Я так возбуждена и так сильно хочу этого мужчину, что понятия не имею, как смогла прождать так долго.

Он вышагивает из брюк и снимает носки, пока я сижу на краю кровати и любуюсь им в одних только черных боксерах. Закончив, он делает шаг ближе, нависая надо мной. Я провожу рукой по его члену, который пытается высвободиться из боксеров. Его пальцы расстегивают мой бюстгальтер, и я высвобождаю из него руки.

Глядя на меня сверху вниз, его глаза становятся темными и расплавленными, и он закусывает нижнюю губу.

— Сними трусики.

Я торопливо их скидываю.

Его руки зарываются в мои волосы, а взгляд блуждает по каждому обнаженному сантиметру моей кожи.

— Отодвинься дальше на кровать, Пен.

Я делаю, как он говорит, пока он снимает боксеры, и его возбужденный член высвобождается из ткани.

Он забирается на кровать, и я почти улыбаюсь, но улыбка растворяется, когда он снова целует меня и всем своим весом наваливается на меня. Я чувствую, как он напряжен, как близок к границе своего контроля, и от этого мое желание становится только сильнее.

— Я твоя, — шепчу я.

Его реакция следует незамедлительно.

Он издает тихий звук и на мгновение прижимается лбом к моему, словно собирая те жалкие крохи контроля, которые еще может наскрести.

— Ох, Пен, я тоже твой. Всегда был, — он произносит это с таким чувством, что на мои глаза наворачиваются слезы.

Его губы снова скользят вниз по моему телу, руки изучают меня длинными, неторопливыми движениями, которые не кажутся невинными ни на йоту. Каждое прикосновение интимнее предыдущего, каждый поцелуй натягивает мои нервы все туже и туже, пока я не начинаю неосознанно выгибаться навстречу ему, желая большего, нуждаясь в большем.

— Я пью таблетки, и у меня никого не было...

— У меня тоже давно никого не было, Пен. Я сдавал анализы.

Его головка дразнит вход, и я выгибаюсь, нуждаясь в том, чтобы он заполнил меня целиком.

— Хорошо.

Он приподнимает голову ровно настолько, чтобы посмотреть на меня.

— Хочешь без всего?

Я киваю.

— Да.

Выражение лица меняется – его преображает что-то более горячее, темное, свирепо-удовлетворенное. Он входит в меня, и каждый сантиметр сопровождается гортанным стоном.

— Черт, какая ты влажная.

— Не останавливайся.

— И не собираюсь.

И он не останавливается. Сначала отдает мне все медленно, словно хочет прочувствовать каждую реакцию, услышать каждый вдох, изучить каждый звук, который я издаю, распадаясь на части под его руками и губами. Затем темп меняется. Его контроль истончается. Отчаяние, которое мы сдерживали годами, наконец-то прорывается наружу, и все становится более диким, более жадным.

В этом нет сладости, хотя каждое движение пронизано нежностью. Это желание. Тоска. Облегчение. Это более десяти лет незавершенных дел, которым наконец-то дали выход.

В какой-то момент он замирает ровно настолько, чтобы убрать волосы с моего лица, грудь тяжело вздымается, взгляд прикован к моему.

— Ты в порядке?

Я киваю, едва способная сделать полноценный вдох.

— Более чем.

Он проводит рукой по моей челюсти.

— Скажи, если тебе что-то нужно.

Я тяну его обратно к себе за затылок и целую, пока вопрос не отпадает.

После этого никаких разговоров – только сбивчивые звуки, хриплое дыхание, тихий скрип кровати и он, шепчущий мое имя так, словно это единственное слово, оставшееся в мире.

Я держусь за него так же крепко, впиваясь ногтями в его плечи, спину – во что угодно, за что можно зацепиться, потому что внезапно расстояние всех этих потерянных лет кажется слишком огромным.

Он утыкается лицом мне в шею, дыхание горячее и неровное, его хватка вокруг меня становится крепче, когда ритм между нами сбивается, восстанавливается и, наконец, ломается.

— Пен... — выдыхает он, и остаток моего имени растворяется в хриплом выдохе.

Звук его отчаяния посылает сквозь меня что-то острое и яркое, и я цепляюсь за него, когда этот момент накрывает с головой. Я кончаю со всхлипом, и прежде чем я успеваю прийти в себя, он тоже срывается, словно все это время сдерживался ради меня.

На секунду ни один из нас не шевелится.

Он по-прежнему нависает надо мной, грудь тяжело вздымается и опускается, лоб прижат к моему. Дыхание смешивается в крошечном пространстве между нами.

Мои руки ослабляют хватку на его плечах.

— Господи, — бормочет он.

Я все еще пытаюсь отдышаться, пальцы скользят вниз по его спине.