Его рука скользит по моей талии, затем выше, достаточно медленно, чтобы заставить меня задрожать.

— Скажи, что это по-настоящему.

Я поднимаю руки к его лицу и удерживаю, заставляя смотреть на меня.

— Это по-настоящему.

Его плечи опускаются, становясь мягче, чем несколько мгновений назад.

Деккер снова целует меня, и в этом не остается ничего неуверенного. Его руки движутся целенаправленно – вниз по спине, по бедрам, притягивая меня к себе, пока я не чувствую в точности, насколько сильно он меня хочет. Голова откидывается назад к стене, и я с выдохом замираю, когда его губы скользят вниз по шее.

— Деккер, — срывается с губ надломленно, и он немедленно отвечает, сильнее сжимая руки.

— Я рядом, — слова звучат тихо и жарко на моей коже. — Я рядом.

Я верю ему.

Возможно, это самая опасная часть – вложиться на все сто процентов в «нас». Но я это делаю.

Пальцы тянутся к его рубашке, внезапно потеряв терпение. Я не хочу слоев одежды. Не хочу преград. Я хочу чувствовать кожу к коже, хочу, чтобы все эти годы между нами сгорели дотла. Я начинаю расстегивать пуговицы, но он мягко перехватывает мою руку, оставляя самый нежный поцелуй на внутренней стороне моего запястья.

— Наверх, — это слово – едва ли большее, чем выдох, сорвавшийся с его губ – звучит как приказ.

Он берет меня за руку и ведет вверх по лестнице, и даже это почему-то кажется интимным – босые ноги на полу, его рука, крепко сжимающая мою, и мы оба знаем, что это вышло за рамки игры, за рамки флирта, за рамки всех «почти» из прошлого. Это наконец-то происходит.

Когда мы доходим до спальни, он поворачивается ко мне и мгновение просто смотрит.

— Ты очень тихий, — говорю я, хотя и сама держусь не тверже.

— Я пытаюсь не сойти с ума.

Я тихо смеюсь, но смех обрывается, когда Деккер снова подходит вплотную.

Его пальцы скользят по моей ключице, переходя на плечо.

— Я ждал три года, чтобы ты снова была моей. Я не хочу пропустить ни единой секунды ночи.

Нежность в его голосе выбивает из колеи почти так же сильно, как и голод.

Затем его губы снова на моих, и терпение, которое он так старался сохранить, начинает ускользать. Руки блуждают более настойчиво, поцелуй становится глубже, голоднее. Деккер толкает меня назад, пока я не упираюсь ногами в кровать.

Он останавливается лишь на мгновение, чтобы всмотреться в мое лицо.

— Все хорошо?

Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягивая к себе.

— Можешь даже не спрашивать.

Его глаза закрываются на полсекунды, словно всю жизнь ждал, что я это скажу. Но выдержки хватает ненадолго – она быстро рушится.

Он целует меня так, словно хочет наверстать упущенное время, и я с радостью это позволяю. Его губы горячие и требовательные, а руки теперь повсюду – на моей талии, бедре, спине – он прикасается ко мне так, словно могу исчезнуть. Рваный выдох срывается с губ, когда он опускает меня на кровать и нависает сверху, губы снова скользят по шее.

— Знаешь, — хрипло произносит он, — сколько раз я думал об этом? — его рука скользит по моему боку, вызывая у меня очередную дрожь. — Сколько ночей я лежал без сна, представляя, каково это – снова чувствовать тебя под собой?

Мой пульс бьется сильнее, чем бас-барабан.

— На тебе слишком много одежды, — я поддеваю пиджак, и на этот раз он позволяет себя раздеть.

Он не спешит помогать, как сделало бы большинство мужчин. Не пытается перехватить инициативу. Мы встаем с кровати, и Деккер стоит передо мной, высокий и непоколебимый, наблюдая и ожидая, что я сделаю дальше.

Я стягиваю пиджак с его плеч. Тяжелая ткань соскальзывает по рукам и падает на пол.

— Ты вдруг стал очень терпеливым, — бормочу я.

Его губы едва заметно изгибаются.

— Ты кажешься решительно настроенной.

— Это потому, что я хочу видеть тебя.

— Понимаю. Поверь, черт возьми, я понимаю, — его голодные глаза оглядывают меня еще раз, и он кладет руку на бедро.

Я тянусь к его галстуку, медленно ослабляя узел. Мои пальцы касаются теплой кожи его шеи, и у него перехватывает дыхание. То, что этот мужчина находится на грани потери контроля из-за меня – самый сильный афродизиак.

— Мог бы и помочь.

— Мог бы, — соглашается он.

Он не двигается.

Галстук высвобождается, и я бросаю его на стул, прежде чем перейти к пуговицам рубашки. Одну за другой я расстегиваю их, мои костяшки касаются его груди, когда ткань расходится.

Все это время он стоит неподвижно, плечи расслаблены, руки опущены вдоль тела, словно стоять здесь, пока я его раздеваю – это то, чего он так ждал.

Дойдя до последней пуговицы, я распахиваю рубашку и провожу руками по его груди.

— Все еще не помогаешь?

Его голос становится ниже.

— Ты сама велела позволить это сделать.