— Роли, в которых вы оказались, — продолжаю я, — тот, кто удерживает все вместе, и тот, кто рвется вперед, – это лишь противоположные края одной и той же раны. И вы на протяжении десятилетий неосознанно подпитывали паттерны друг друга.

— И что с этим делать? — спрашивает Фостер.

— Уже делаете, — отвечаю я. — Этот разговор. Именно так и выглядят изменения.

Фостер смотрит на Деккера.

Деккер поднимает взгляд и смотрит на брата.

Между ними проскакивает нечто такое, чему я даже не пытаюсь дать определение. Я давно поняла, что некоторым вещам в этом кабинете не нужны клинические категории. Для них лишь нужен свидетель.

Когда сеанс заканчивается, они уходят вместе, и это хороший знак.

После того как за ними закрывается дверь, я сижу в кресле и размышляю об архитектуре судеб двух людей, которым когда-то вручили бракованный чертеж, а они все равно потратили почти тридцать лет на строительство по нему, и только теперь, в этом кабинете, начинают чертить что-то новое.

Я делаю несколько заметок в блокноте.

Настоящая терапия начинается сейчас.

Глава 36

Деккер

Надо отдать должное «Лэнгхэму»: устраивать мероприятия они умеют.

Банкетный зал преобразился в точности так, как задумывала Пенелопа: круглые столы украшают низкие цветочные композиции, позволяющие гостям беспрепятственно видеть друг друга, сцена залита мягким, теплым светом вместо резкого белого, а спонсорские вывески так со вкусом рассредоточены по пространству, что зал ничуть не напоминает торгово-промышленную выставку.

Она чертовски хороша в своем деле.

Наблюдая за Пенелопой через весь зал, я ловлю себя на эгоистичной мысли: когда она натягивала на великолепное тело то черное платье, в мыслях наверняка прокручивалось «пошел ты к черту» в мой адрес. Что ж, если так, своего Пенелопа добилась.

Последние две недели мы общаемся подчеркнуто вежливо. С той самой ночи, как она ушла из моей квартиры. Дистанция и любезность – вот чего Пен хотела, и я беспрекословно соблюдаю правила игры. Переписка носит сугубо деловой характер, а если не считать одного мимолетного обмена дежурными фразами в гостях у Хейса и Лейтон, когда я замешкался и не успел вовремя уйти после урока хулахупа у Хейзел, между нами больше ничего не происходит.

Вежливая дистанция выматывает сильнее, чем серия изнурительных выездных матчей на прошлой неделе. А если добавить к этому недавний сеанс терапии у Фостера, в голове воцаряется такой хаос, в котором не разберется ни один гениальный психоаналитик.

За столом расположились спонсоры, пара владельцев сезонных абонементов с супругами, Истон и его спутница на вечер. Сам я даже не стал искать пару: звать кого-то, кроме Пенелопы, не имело смысла.

Я уже приметил, что ее столик находится на противоположной стороне зала, так что план простой: поужинать, покрутиться еще с полчаса для приличия и по-тихому свалить.

— Пенелопа, — Истон поднимает голову, глядя на нее, застывшую у края стола.

Сам я в этот момент беседую с одним из владельцев абонементов; тот из вежливости распинается о том, какими кретинами окажутся «Кольтс», если не продлят со мной контракт на следующий год.

— Вы не против, если я присоединюсь? — интересуется она. — За моим столом кто-то не подтвердил присутствие супруга, а здесь вроде бы оставалось свободное место.

— Разумеется, нет, присаживайтесь, — Мартин Кулфилд, занимающийся коммерческой недвижимостью, поднимается и выдвигает для нее стул.

— Спасибо.

Пен садится рядом с Мартином, оказываясь точно напротив.

И теперь, по правде говоря, я искренне жалею, что она не выбрала цветочные композиции повыше.

— Золотой, ты как, в норме? — Истон лениво забрасывает руку на спинку стула спутницы, покачивая бокал в другой руке.

— В норме, — я беру бокал и смотрю на нее поверх ободка, но Пенелопа разглядывает что угодно, только не меня.

Мартину Кулфилду под пятьдесят пять, и он источает непоколебимую уверенность человека, выписавшего «Кольтс» столько чеков, что искренне мнит себя работодателем, хотя на самом деле щедрости едва ли хватает на чипсы в дагауте. И все же он считает себя вправе требовать любую поблажку, которую клуб готов предоставить.

Стоит ли говорить, что я его не перевариваю.

Очень.

Он разворачивается всем корпусом к Пенелопе, напрочь игнорируя остальных сидящих за столом.

Та благосклонно улыбается, оставаясь в рамках профессиональной вежливости, в то время как Мартин упрямо придвигается все ближе.

Не твоего полета птица, приятель.

— Золотой, ты что-то покраснел, — на лице Истона играет откровенная ухмылка.

— В норме я.

Пен слегка отстраняется от Мартина, не привлекая лишнего внимания. Умница.