— Потому что кто-то должен был удерживать все вместе, — говорит он наконец.

— Дек, чувак, у нас поломанная семья. Твои попытки быть идеальным этого не изменят.

Деккер открывает рот.

— Дай закончить, — в голосе Фостера нет злости. Именно это поражает больше всего. Он произнес слова, к которым я тщетно пыталась подобраться окольными путями на протяжении шести сеансов, и говорил их без пыла, без привычной защитной брони. — Ты когда-то для себя решил, что твоя работа – это удерживать все вместе. Маму, меня, команду. Взвалил на себя и ни разу не спросил, нужно ли это вообще.

— Нам это было нужно, — возражает Деккер. — Когда были детьми...

— Когда были детьми – да. Я был полным придурком, — Фостер подается вперед. — Но в какой-то момент мы перестали быть теми детьми, а ты так и не перестроился. Продолжал контролировать все вокруг, словно я до сих пор малолетний трудный подросток, от которого нужно все скрывать.

Я наблюдаю за тем, как Деккер впитывает слова брата. Так выглядит человек, когда до него наконец по-настоящему доходит суть – никакой защиты, никакого поспешного согласия, он просто замирает перед лицом откровения.

— История с Пенелопой, — продолжает Фостер. — Я не говорю, что ты поступил правильно. Нет. Но прокручивал ее в голове годами, и каждый раз возвращаюсь к одному и тому же: меня задело не то, что ты ее хотел... а то, что ни разу об этом не сказал. Ни до меня, ни при мне, ни после. Ты просто держал это под замком, переваривал в одиночку и позволил заявиться в ту квартиру без всякого предупреждения или объяснения, потому что единолично решил, будто я не справлюсь с правдой.

— Я не думал...

— Вот именно. Ты думал, что я не справлюсь, — Фостер откидывается назад. — Это не защита. Это принятие решений за меня. И ты занимаешься этим всю мою жизнь.

Я бросаю взгляд на Деккера. На его лице отражается то, что редко можно там увидеть. Не привычный, вышколенный фасад идеального парня, не его осторожная версия. А он сам – настоящий.

— А что я должен был делать? — спрашивает он без тени защиты. Искренне. Словно действительно не знает ответа. — На тебя и так столько всего свалилось. Тебе достался взрывной отец, мне – заботливая мама. У тебя в руках горело абсолютно все. Я не хотел, чтобы ты...

— Что? — перебивает Фостер. — Все взорвал? Так это все равно произошло. Я должен был стать первым номером драфта, но ничего из того, от чего ты пытался меня уберечь, не изменило того факта, что я знатно облажался. Да, тогда я был незрелым придурком, и у меня ушло слишком много времени на то, чтобы понять, кто я такой и кем хочу быть. Чтобы оставить все эти детские травмы в прошлом и жить так, как хочется мне. А ты делаешь то же самое?

— Я не знаю, чего ты от меня ждешь. Я не стану извиняться за то, что приносил себя в жертву ради тебя.

Фостер глубоко вздыхает.

— Ты до сих пор не понимаешь. Ты постоянно вычеркивал себя из этого уравнения. То, чего ты хотел, что чувствовал, кого любил. Ты просто... игнорируешь это, — Фостер медленно качает головой. — А потом ты удивляешься, почему я никогда не чувствовал, что у меня есть полноценный брат.

Я ничего не записываю. Не хочу, чтобы скрип ручки прервал этот момент.

Деккер молчит, явно ведя внутреннюю борьбу с самим собой. Он сглатывает несколько раз, прежде чем заговорить.

— Я думал, со мной проще находиться рядом, когда мне ничего не нужно.

— В этом и была проблема. Ты был настолько «удобным», что мне никогда не приходилось напрягаться ради тебя. А потом в один прекрасный день я узнал, что ты все это время испытывал к Пенелопе настоящие чувства, а я даже ничего не замечал – просто потому, что ты сделал все, чтобы этого никто не увидел.

Деккер опускает голову. Это крайняя степень истощения человека, который так долго играл определенную роль, что эта игра стала невидимой даже для него самого.

— Я не знаю, как поступать по-другому, — тихо произносит он.

— Понимаю, — отзывается Фостер. — Я тоже не знаю. Ради этого мы здесь.

Я даю тишине окончательно установиться в комнате, прежде чем заговорить.

— То, что вы оба сейчас описываете, — произношу я взвешенно, — это адаптивная динамика. Деккер, ты научился минимизировать свои потребности, потому что заявлять о них казалось эгоизмом. Фостер, ты научился переть напролом, потому что ждать, пока кто-то придет на помощь, казалось тебе ненадежным, — я смотрю на них обоих. — Это были стратегии выживания. Они имели смысл для тех детей, какими вы когда-то были, и для той ситуации, в которой вы тогда находились. Проблема в том, что вы перенесли их во взрослую жизнь и в свои текущие отношения друг с другом, хотя эти стратегии уже очень давно перестали работать.

Фостер медленно кивает.

Деккер по-прежнему смотрит на свои руки.