Первый раз вышел поспешным, мы едва успели сбросить одежду. Годы сдерживаемых чувств и вожделения взорвались изнутри. Но во второй раз мы уже не торопились: изучали тела друг друга, и я покрывал поцелуями каждый сантиметр ее кожи. Никогда прежде не чувствовал себя настолько счастливым.

На следующее утро я проснулся первым.

Пенелопа спала в моей футболке – той самой, серой, из Кингсли, с потрескавшимися буквами. Светлые волосы рассыпались по подушке, лицо было расслаблено и умиротворено – такой безмятежной я никогда ее не видел. Минуту-другую я просто любовался ею, вспоминая, сколько разных сценариев годами рисовало воображение, и понимая: ни один из них не шел ни в какое сравнение с этим мгновением.

Я варил кофе и как раз разбивал яйца, когда Пенелопа вышла из спальни, протирая глаза.

В эту секунду в голове крутилась лишь одна мысль: я мог бы прожить так всю оставшуюся жизнь, и более счастливой судьбы было невозможно даже представить.

— Разве у нас в отношениях готовил не я? — она протиснулась вперед и принялась за яйца.

Я прижал Пенелопу к кухонной столешнице, заключая в кольцо рук, и поцеловал в плечи, в шею.

— Я же скорлупы туда накидаю, — предупредила она.

— А я бы с радостью бросил эти яйца и вернулся в постель.

Она продолжала разбивать яйца в миску, а мои руки скользили к краю футболки – моей футболки, – и я медленно вел ладонями по коже.

В дверь постучали. Ума не мог приложить, кого принесло в такую рань.

— Надеюсь, там не очередная девчонка, — тихонько усмехнулась она.

— Кажется, прошлой ночью я вполне доказал, что для меня существуешь только ты.

Направляясь к двери, я думал, что принесло кого-то из товарищей по команде: в кондоминиуме обитала добрая половина клуба, и мы вечно донимали друг друга, заходя одолжить то одно, то другое.

Внутри все оборвалось, стоило увидеть на пороге Фостера. Прежде чем успел вымолвить хоть слово, он бесцеремонно протиснулся в квартиру. По взвинченному виду сразу было понятно: что-то стряслось.

— Надо поговорить. Отец...

В этот самый момент из кухни вышла Пенелопа с кружкой в руке: волосы были растрепаны, и на ней, черт бы все побрал, была надета моя футболка. Она заметила Фостера прежде, чем я успел хоть как-то среагировать. Пенелопа мгновенно изменилась в лице, и кружка в пальцах начала дрожать.

Фостер несколько секунд ошеломленно разглядывал ее, словно не веря собственным глазам.

Затем медленно перевел взгляд на меня.

В нем читалась не просто ярость. И не одно лишь удивление – так смотрел человек, который обо всем догадывался, но до последнего надеялся, что ошибался. Во взгляде сквозили и боль от предательства, и глубочайшее разочарование. А затем лицо исказила язвительная ухмылка, и я словно наяву увидел, как Фостер кирпичик за кирпичиком возводил глухую стену.

— Фостер...

Он резко развернулся и ткнул пальцем в Пенелопу.

— Пошла ты, — затем снова повернулся ко мне, наставляя тот же палец. — И ты пошел.

Он вылетел за дверь; Пенелопа сделала было шаг вперед, но я остановил ее взмахом руки.

— Оставайся здесь.

Я выскочил вслед за братом в коридор, и за спиной захлопнулась дверь.

— Все совсем не... — начал я, но осекся: а что тут было сказать? Все обстояло именно так, как Фостер думал. Дело было сделано – я переспал с его бывшей.

— Не надо, — глухо отрезал он, и я отчетливо понял: Фостер вычеркнет меня из своей жизни. Все робкие шаги навстречу друг другу за последние годы теперь будто были облиты керосином, и факел поднес я.

— Мы ведь дружили еще до того, как...

Короткий издевательский смешок вырвался у него из груди.

— Друзья не просыпаются в чужих квартирах в чужой одежде, — он едва ли не с размаху ударил кулаком по кнопке вызова лифта. — Ты все это время трахал ее у меня за спиной? — его челюсти были плотно сжаты, а в голубых глазах застыл ледяной холод.

— Господи, нет. Только прошлой ночью, и, Фостер... — я не мог найти слов. Да и не существовало подходящих, что могли бы меня оправдать.

— Да какой ты после этого брат?

С тихим стуком открылись двери лифта, а я отчаянно пытался заставить Фостера понять: как безумно всегда желал ее и как двоим вечно, катастрофически не везло со временем.

Фостер стоял, прислонившись спиной к стене лифта, подчеркнуто непринужденно, словно бушевавшие внутри чувства его совершенно не трогали.

Я уперся обеими руками в двери лифта, но тот, скрестив руки на груди, молча буравил меня взглядом, пока не раздался предупреждающий сигнал.

— Пожалуйста, просто выслушай.

— Отвали, Деккер. Пусть в нас течет одна кровь, но я знать тебя больше не желаю. Братьями мы никогда не будем.

Эти слова ударили по мне так, будто Фостер сжал кулак и с размаху съездил по лицу. Я отшатнулся, и створки дверей беззвучно сошлись.