Я стоял босиком в пустом коридоре, отчетливо понимая: то, что мы восстанавливали долгие три года, я только что уничтожил. Разрушил окончательно и бесповоротно. В тот же день звонил ему раз шесть. Еще дважды – на следующее утро. На третий день попытки оставил: стало ясно, что трубку он не возьмет. Отчаянно хотелось облегчить душу, но виноват исключительно я: нарушил негласные правила, наплевав на чувства родного брата.

Нашим отношениям пришел конец. Я совершил худшее предательство из возможных, и Фостер никогда меня не простит. В нашей семье я оставался единственным человеком, на которого он мог опереться, а теперь и я повернулся к нему спиной.

Именно тогда и появилось правило номер три: не оставайся там, где тебе не место. А в жизни Фостера места больше не осталось. Я выбрал мимолетное удовольствие, эгоистично поставив собственные прихоти выше него, и Фостер абсолютно прав: грош цена мне как брату.

На третьем курсе команды Кингсли и Хартвелл сошлись в турнире конференции. Худшее, черт бы его побрал, время в жизни. До драфта оставался всего месяц. Оглядываясь назад, я ума не приложу, как мы вообще тогда выдержали. Я благословлял тот факт, что у нас разные дагауты, разные стороны поля, а все общение сводилось к сдержанному кивку через бейсбольный ромб во время разминки. Молчаливый уговор двух братьев, научившихся сосуществовать на безопасной дистанции.

В шестом иннинге, когда я вышел к бите, на питчерской горке стоял Фостер. Наше извечное соперничество незримо присутствовало на поле, превратившись в десятого игрока. Срезав мяч в аут за спину, я услышал, как кэтчер язвительно процедил что-то под нос. Я не остался в долгу, и арбитр на домашней базе вынес обоим предупреждение.

После следующей подачи пропустил мяч, шедший слишком низко, обеспечив себе преимущество при счете один-два.

Я видел, как брат закипает после каждого броска, из последних сил пытаясь держать себя в руках, но когда и следующая подача ушла в «бол», стало очевидно: самообладание ему изменяет.

И мне бы это предвидеть. Всю игру команды без умолку задирали друг друга, так что следующий мяч он запустил мне прямо в голову. Я едва успел пригнуться, как в ту же секунду обе скамейки запасных рванули на поле.

Мы с Фостером очутились в самом эпицентре потасовки: рвали друг на друге джерси, осыпая ударами. В какой-то момент и вовсе повалились на землю, катаясь по полю.

Эту гребаную запись две недели без конца крутили по телевидению, и позорный шлейф тянулся за нами до самого драфта.

До этой драки обоим пророчили места в первой пятерке.

Меня выбрали лишь двадцать третьим.

Фостер ушел тридцать первым.

После драфта я не стал утруждать себя звонками, да и от него не было ни весточки. Все связывавшие узы оборвались окончательно и бесповоротно.

Мотнув головой, я выныриваю из воспоминаний. Поднимаю с журнального столика план рассадки гостей и вглядываюсь в почерк Пен на полях.

И кладу лист обратно.

Так будет безопаснее для обоих, Деккер.

С той самой ночи, когда я эгоистично взял желаемое, совершенно не подумав о цене и о том, чем придется пожертвовать, держать оборону стало куда надежнее. Куда безопаснее не рушить то, что дороже всего на свете, глупо позарившись на то, что изначально не должно было принадлежать.

Вот и сейчас я сижу на диване и, как всегда, притворяюсь, будто Пенелопа не стоит того, чтобы навсегда лишиться брата, племянницы и семьи.

Глава 35

Доктор Нора Белл

Я научилась «читать» атмосферу в кабинете еще до того, как пригласить пациентов войти.

Вначале было сложнее. Братья Дэвис приходили на каждый сеанс с одинаковым фасадом – собранные, готовые к сотрудничеству, согласные здесь находиться в сугубо техническом смысле этого слова. Мне потребовалось четыре сеанса, чтобы научиться считывать язык тела и понимать то, что они говорят между строк.

Сегодня обстановка здесь такая же, как обычно.

Но в Деккере что-то изменилось. Он пришел на две минуты позже Фостера, чего никогда не делал. С тех пор как он сел, он неотрывно смотрит в окно. Фостер то и дело украдкой косится на Деккера с явным недоумением на лице.

— На прошлом сеансе, — произношу я, — ты, Фостер, сказал, что на третьем курсе начал встречаться с Пенелопой.

Фостер кивает.

— Кем Пенелопа является для вас обоих?

Фостер переводит взгляд на Деккера, но его брат явно не собирается отвечать, поэтому он говорит сам:

— Пенелопа Рипли. Дочь Марка Рипли.

— О, дочь менеджера?

— Да.

— То есть в колледже она тоже была с вами?

— Да.

Говорит только Фостер, но мимика Деккера выдает гораздо больше, чем он, как мне кажется, осознает.

— Ты хочешь что-то добавить? — спрашиваю я Деккера. — Очевидно, что ее имя имеет огромный вес, — не дождавшись ответа от Деккера, я снова поворачиваюсь к Фостеру. — Каков контекст этих отношений?

— Нет никакого контекста. Я помолвлен, и у меня дочь от другой женщины, — он косится на Деккера, но тот по-прежнему не отрывает взгляда от окна.

— Деккер, ты кажешься очень отрешенным.