Приведя ее сюда, я нанес еще больше урона, и не только из-за поцелуя. Потому что теперь могу визуализировать ее здесь, в своем личном пространстве. Бутылка с водой все еще стоит на столешнице. На ковре лежит листок бумаги с ее почерком, который, должно быть, упал с журнального столика. Квартира кажется пустой бездной, в которой все еще витает ее запах.

Я падаю на диван, прижимая подушку к груди. Взгляд цепляется за свечу, которую она брала в руки. Я купил ее только потому, что аромат напоминает о Пен.

Так безопаснее.

Я соглашаюсь со своей совестью. Сам изобрел это слово – «безопаснее». Выстроил вокруг «безопаснее» целую архитектуру, и до сих пор это работало. Она снова ушла, а я сижу все на том же месте, где всегда оказываюсь – один на один со всем тем, что должен был сказать, но не сказал.

Сколько раз я уже через это проходил?

Это чувство так похоже на то, что я испытывал тогда.

Отношения Фостера и Пенелопы продлились пять месяцев, что просто не укладывалось в голове.

Достаточно долго, чтобы я научился справляться. Достаточно, чтобы наловчился находиться с ними в одной комнате, ни единым намеком не выдавая истинных чувств к ней. Достаточно, чтобы начал верить, будто желаю обоим счастья, и если они счастливы вместе, то меня это устраивает.

Меня не устраивало.

Аврора порвала со мной через два месяца после начала их отношений, когда вчетвером пошли поужинать, а я, как обычно, был в паршивом настроении. Она прямо высказала мне все в лицо. Видела фальшивую улыбку насквозь и обращала внимание на то, как я каждый раз смотрел на их сплетенные пальцы или на руку Фостера на плече Пенелопы. Но, насколько я понимал, ни Фостер, ни Пенелопа меня не раскусили, что забавно, ведь знали лучше всех.

Бывали моменты, когда, находясь рядом с Фостером, я задавался вопросом, насколько сильны его чувства к Пенелопе, но в то же время никогда не возникало ощущения, что он ей изменяет или переходит черту с какой-то другой девушкой. Однако, когда начался бейсбольный сезон, мы, как обычно, стали видеться все реже и реже. У обоих были абсурдно плотные графики.

Когда они расстались, Фостер позвонил. Он был немногословен. Сказал только, что все кончено, что Пенелопа заслуживает лучшего, чем то, что он может дать и что собирается сосредоточиться на драфте.

Я говорил правильные вещи, в которые, вероятно, даже сам не верил. Мне не было жаль. Вместо этого где-то на задворках сознания я гадал, что сделает Фостер, если приглашу ее на свидание. Конечно, пришлось бы выждать положенное время. А потом я одергивал себя, напоминая сердцу, что Пенелопа вне досягаемости, если хочу сохранить отношения с братом.

Повесив трубку после разговора с Фостером, я целый час просидел в квартире, пялясь в учебники, по которым не занимался, и убеждая себя оставить ее в покое.

Я не позвонил ей.

Меня хватило на четыре дня. Не то чтобы вычеркивал дни в календаре или вроде того. Ладно, вычеркивал.

На пятый день я позвонил, чтобы узнать, как она.

Она спокойно рассказала, что Фостер ее бросил. Изложила свою версию событий, которая выставила Фостера не в лучшем свете. Оказывается, все свелось к тому, что они виделись раз в неделю за ужином, с которым Фостер обычно торопился покончить. Я чувствовал, что Пен умалчивает некоторые детали, стараясь проявить уважение к тому, что он мой брат. Но я также был ее другом, ну или вроде того, хотя больше никогда не делились друг с другом интимными подробностями жизни.

Мне следовало повесить трубку.

Я не повесил.

И позволил дружбе перерасти во что-то более близкое к тому, что происходило между нами в старших классах. Позволил себе маленькое удовольствие – быть ее человеком.

Спустя три недели после начала изматывающего бейсбольного сезона я проводил каждую свободную секунду, вися на телефоне с Пенелопой. Врал товарищам по команде о том, кому звоню или пишу и почему не могу пойти перекусить.

Мы договорились, что как-нибудь вечером она придет ко мне в квартиру. Я убедил себя, что мы просто друзья. Что могу быть другом им обоим. В конце концов, после окончания сезона, я скажу Фостеру, что мы дружим, а он к тому времени уже будет жить дальше.

В ту самую минуту, когда открыл дверь, чтобы впустить ее, я понял, что лгал самому себе.

— Привет, — сказала она, и я открыл дверь шире. Пен пришла с рюкзаком, так что я решил, что мы будем заниматься. — Это ведь странно, да?

— Да. Немного.

— Я не хочу ставить тебя в неловкое положение перед братом. Наверное, не стоило приходить.

Это был тот самый момент, когда я мог избежать неминуемого предательства. Но правда заключалась в том, что я не хотел, чтобы Пен уходила.

— Нет, мы можем быть друзьями. Мы ими были еще до него.

Она вошла и села на краешек дивана, сжав ноги и сложив руки на коленях.

— Он знает?

Я принес Пен пиво и сел рядом.

— Нет. В разгар бейсбольного сезона и перед драфтом... Я не хочу...

— Нет, я понимаю, — она поспешила закрыть тему.