У Деккера сжимаются челюсти, но от прямого ответа он не увиливает.

— Я не... Я считал, что не вправе лезть. Мама должна была рассказать сама. Да и вообще, к тому времени все давно осталось в прошлом.

— Но ты-то знал, а я оставался в неведении, — Фостер все так же не повышает голоса, что, на мой взгляд, красноречиво свидетельствует об отчаянном желании наладить отношения с братом. — Пока мы по крупицам восстанавливали доверие и сближались, ты преспокойно помалкивал.

— Я не знал, как подступиться к разговору. Мне тогда исполнилось всего двадцать.

— Мне тоже исполнилось двадцать, — бросает Фостер.

— А если честно...

— Что? — переспрашивает Фостер, разворачиваясь к Деккеру всем корпусом и опираясь спиной о подлокотник дивана.

— Я не хотел, чтобы ты пустил под откос свою карьеру, — сознается Деккер.

— О, так ты решил со мной понянчиться? — язвит Фостер.

— При чем тут это? — Деккер утыкается основаниями ладоней в глаза. — Ты сам отлично знаешь, как бы себя повел, какую бурю бы устроил. Давай не будем притворяться, будто ты принял бы новость спокойно и не разрушил собственное будущее.

Фостер замирает; большой палец выводит на обивке дивана те же линии, что и в начале беседы, а челюсть упрямо сжимается – он всегда делает так, когда не желает в чем-то сознаваться.

— Может, и так, но...

Я мягко вмешиваюсь в разговор:

— Фостер, когда узнал правду, что ты почувствовал?

Он так и не отводит глаз от брата.

— Почувствовал себя дураком. Будто я последний, до кого доходят известия о собственной семье. Будто опять остался не у дел.

Вот оно.

Прямая нить, тянущаяся из самого детства в сегодняшний день. Фостер всю жизнь чувствует себя чужаком в родном доме: вечно узнает последним о том, что напрямую его касается; отец увозит на юг; жизнь матери продолжается уже без него. И вот теперь – очередной секрет за спиной.

— Прости, — тихо говорит Деккер. — Казалось, я тебя защищаю.

— Иногда стоит дать человеку возможность самому выбрать реакцию – будь она хорошей или плохой, правильной или разрушительной, — замечаю я.

Деккер делает глубокий вдох и медленно выдыхает, но ничего не отвечает.

— Ладно, давайте пока оставим тему. На третьем курсе вам, получается, исполнился двадцать один? — интересуюсь я.

Фостер и Деккер переглядываются. Всего лишь мимолетный жест, от силы полсекунды, но профессионального опыта достаточно, чтобы понимать: порой один взгляд таит в себе тяжесть долгих разговоров, которые так никогда и не были озвучены. Сейчас именно такой случай. Я делаю мысленную пометку и выжидаю.

— На третьем курсе выдался отличный период, — вспоминает Фостер. — Наши команды показывали хорошие результаты. Сами мы играли лучше, чем когда-либо прежде. Приближался драфт, — на его лице мелькает странная тень. — Все шло... хорошо, — и большой палец замирает на спинке дивана.

— На третьем курсе как раз... — Деккер подхватывает фразу, по своему обыкновению пытаясь облегчить брату задачу.

Интуиция подсказывает: Фостер должен сам признать то, что разрушило их отношения.

— Фостер, что же произошло на третьем курсе? — спрашиваю я.

Он переводит взгляд с меня на брата, шумно выдыхает и роняет:

— Именно тогда я начал встречаться с Пенелопой.

Упомянутое имя словно выкачивает из кабинета весь кислород, и образовавшуюся пустоту тотчас заполняет густое напряжение, просачивающееся из всех щелей.

Фостер не смотрит на Деккера.

Деккер не смотрит на Фостера.

Я изо всех сил стараюсь не выдать собственного потрясения от услышанного.

Глава 21

Пенелопа

Я пытаюсь унять пульсирующую в теле тревогу, переставляя куркуму за тимьяном на полочке для специй.

Это просто ужин. Я буду готовить, пока он дает Хейзел урок с хулахупом. Ничто в этом не требует от меня перестановки специй. Тем не менее баночки теперь стоят в алфавитном порядке и выглядят лучше, чем когда-либо.

Курица в чесночном масле с орзо томится на медленном огне. Я долго сомневалась, что приготовить. Не станет ли это напоминанием о том, кем мы приходились друг другу раньше? Наверное, я слишком много об этом думаю – он просил приготовить блюдо задолго до того, как появилась хоть какая-то романтика. Я выкладываю сырные бисквиты с чеддером ложкой на противень. Хейзел, скорее всего, съест их больше, чем самой курицы. Взгляд падает на форму с брауни, все еще остывающую на краю столешницы.

Серьезно, что ты творишь, Пен? Все его любимые блюда? Надо это выбросить и заказать еду навынос.

Я убавляю огонь под сковородой и велю себе собраться. Он здесь не ради меня и не из-за того, что между нами было. Деккер придет, потому что он хороший человек и не хочет, чтобы Хейзел опозорилась.

Дверной звонок раздается ровно в шесть пятнадцать, и дыхание застревает в горле.

Хейзел появляется в дверях кухни.

— Он пришел.