— Чертовски долгий срок, — роняет Истон, прицеливаясь для очередного броска.

Четвертый раунд. Теодор мажет мимо цели, потому и приходится выкладывать, за какие такие грехи ему закрыли доступ в два городских бара. История выходит презабавная: в одном случае фигурирует действующий аквариум, в другом – красующаяся на стене оленья голова.

Пятый раунд. Я снова мажу и глухо стону.

— А она вообще в курсе, что вечером вторника ты торчишь в баре с видом побитой собаки и выуживаешь советы? — допытывается Элвин.

— Нет, придурок.

— И почему же не в курсе? — интересуется Саймон.

— Да потому что нет никакого... — я осекаюсь. Все взгляды устремлены на меня. Даже Истону хватает совести изобразить на лице легкое раскаяние за кашу, которую сам же и заварил.

— Все слишком запутано.

— Вечно у всех все запутано, — хмыкает Саймон. — На нормальный ответ не тянет.

— О нашем общем прошлом она прекрасно знает, — отрезаю я. Мне-то кажется очевидным, но для них, видимо, новость. — Считайте, на два вопроса ответил.

Я прицеливаюсь для следующего броска. Дротик ложится точно в восемнадцатый сектор – маленькая, но все же милость судьбы.

Шестой раунд проходит без сучка и задоринки. Теодор выигрывает промежуточный этап, избавляя себя от необходимости объяснять, с какого перепугу целый сезон величал тренера чужим именем: впрочем, Элвин все равно припоминает историю исключительно ради того, чтобы побесить приятеля. И я искренне рад столь удачной передышке.

Седьмой раунд. Мажу я с таким позорным отрывом, который с точностью отражает последние успехи на бейсбольном поле.

Истон даже не отворачивается от мишени.

— И долго ты разыгрывал полное равнодушие?

— Три года, — выдаю я полуправду: сказывается усталость, да и пиво делает свое дело. Похоже, именно сегодня я окончательно решил сорвать замки и перестать держать все в себе.

В комнате на секунду воцаряется тишина.

— Три года? — переспрашивает Элвин.

— Плюс-минус, — знать обо всех предшествующих годах им совершенно ни к чему.

— А до тех трех лет? — интересуется Саймон.

— Тоже порядочно.

— И сколько же длится твое «долго»? — Теодор делает очередной глоток пива.

— Ее отец меня тренировал, — ответ уводит немного в сторону от чистой истины, поскольку раскрывать имя Пенелопы Рипли я не намерен, однако суть парни улавливают сразу: вот она, та самая запретная черта.

Саймон выкладывает дротики на бортик.

— Ее отец тебя тренировал?

— Да.

— И ты влюблен в нее еще с тех самых пор? — в тоне Саймона сквозит понимание: мое положение ему донельзя знакомо.

Я храню молчание.

— Считай, ответил «да», — бросает Элвин Саймону.

— Сам вижу, что «да», — Саймон закатывает глаза.

Теодор снова подбирает дротики.

— Ладно, ловите мой вопрос. Причем спрашиваю как человек, абсолютно не заинтересованный в исходе, — он направляет на меня дротик. — Чего ты ждешь?

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова так и не срываются с губ.

Истон скрещивает на груди руки и пристально смотрит на меня. Мы никогда толком не говорили о нас с Пенелопой. По большей части оттого, что в прошлое намертво вплетен Фостер, и обсуждать подобное с Истоном кажется сродни предательству.

— Я пас, — выкладываю я дротики на бортик.

Истон понимающе кивает: он явно рассчитывает прижать меня к стенке позже и устроить настоящий допрос. Теодор качает головой. Элвин с Саймоном возвращаются к мишени.

Допив пиво, я желаю всем доброй ночи и оставляю Истона разбираться с «Чипманкс», благо помощь ему совершенно не требуется. Он ведь старше троицы. Весьма вероятно, они видят в нем холостяцкого бога, умудренного опытом и всеведущего.

На улице встречает прохлада. Замерев на тротуаре, я на мгновение застываю и шумно выдыхаю.

— Загулялся?

Я оборачиваюсь и замечаю шагающего по дорожке Фостера.

— Подгузники, — Фостер приподнимает пакет. — Девчонка милая до невозможности, но, блин, марает их будь здоров.

Он с секунду разглядывает меня с фирменным спокойным вниманием, от которого мороз идет по коже: кажется, будто видит меня насквозь. Неужто пронюхал, где я пропадал? А если и так, сочтет ли мой поступок предательством?

— Хватит копаться в себе, — Фостер срывает с двери табличку «Дагаут» и несет к мусорному баку. — Искренне надеюсь, они наконец поймут, что здесь живем мы с Келли и ребенком.

— В доме вообще-то остались еще два холостяка, — я придерживаю калитку.

— А ты уверен, что не один? — хитро выгибает он бровь.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ну разумеется, — он застывает в проходе, буравя меня тяжелым взглядом. — А если серьезно: завязывай трусить.

— Что?

Всем своим видом Фостер призывает бросить притворство. Похоже, ему известно куда больше, чем показывает.

— Ты играешь со страхом в сердце, а с таким настроем заветной цели никогда не достичь.