– Она... она почти убила её, прежде чем Михаил сжалился. Он назвал её слабой за то, что она не довела дело до конца, и отослал её прочь.

Анастасия поворачивается ко мне, её глаза влажные и красные, лицо пепельное.

– Он заставил моего брата закончить то, что Татьяна не смогла.

Я стою как пустая оболочка человека. Моё чёрное сердце рассыпается в прах внутри груди, руки сжимаются в кулаки.

– Ты можешь проклинать его имя, Кристоф, – выдавливает она, вытирая слёзы. – Но это всё, что ты можешь с...

– Нет.

Слово срывается с моих губ, как серный рык дракона.

– Нет, Анастасия, – смертельно шиплю я. – То, что я сделаю, – это вырежу его грёбаное сердце.

Её грудь вздымается от рыдания, она качает головой.

– Нет, ты не можешь...

– Примирись с этим сейчас.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

– Ты не можешь, потому что он уже, блять, мёртв, Крис.

Я замираю, ноздри раздуваются, пульс грохочет в ушах. Медленно я поворачиваюсь и вонзаю в неё взгляд.

– Можешь проверить. Я не прикрываю его. Он умер в этом аду, тренируясь быть ещё одним оружием.

Она сглатывает, опуская взгляд, губы сжимаются.

– Долг за смерть твоей сестры боюсь уже оплачен.

Я онемел, прислоняюсь к стене и сползаю на пол. Анастасия встаёт, тихо подходит и ставит мой стакан с виски у моих ног, пока я смотрю в бездну.

– Я знаю, что она жива, Кристоф, – тихо говорит она. – И я знаю, что она – та, кого ты хочешь. И ты заслуживаешь знать, что Татьяна не убивала твою сестру.

Она медленно выдыхает.

– Итак. У нас сделка?

Я дрожу, поднимая глаза на неё. Я киваю.

– Сделка. И мне нужно идти.

Глава 22

Гарриет

Я пытаюсь сосредоточиться на книге, которую медленно пытаюсь одолеть. Но как бы ни захватывала Сара Дж. Маас, я не могу прочитать ни одного предложения, не перечитав его дважды, прежде чем перейти к следующей строке. С телевизором было то же самое. Я просто не могла, хоть убей, даже уследить за тем, что говорят люди в шоу.

К счастью, таймер на курице, которую я запекала в духовке на ужин, срабатывает.

Вот так я выживала последние двадцать часов: маленькие отвлечения. Крошечные проекты, которые приковывают моё внимание хотя бы на минуту. Чтобы я не утонула в постоянном приливном потоке мыслей, кружащихся в голове.

Тех же мыслях, которые не давали мне спать всю прошлую ночь. Тех, что заставляли меня в тумане расхаживать по квартире весь день, не в силах сосредоточиться ни на чём.

Та же битва эмоций бушует в моей голове с тех пор, как мы с Кристофом трахались в баре – и на нём – прошлой ночью.

Есть взрывной прилив экстаза, который зажигает огнём мою кожу всякий раз, когда он просто смотрит на меня. Когда он касается меня и сжимает так, будто владеет мной. Когда он заявляет права на мой рот так сильно, что мои губы буквально до сих пор в синяках.

Когда он трахает меня как бог или, возможно, демон, оставляя едва способной ходить, но сияющей от восхитительной ломоты.

Но после палящего огня приходит ледяной холод. Рваные требования, лихорадочные поцелуи и всепоглощающие прикосновения сменяются тишиной, презрением и разлукой.

И я знаю, почему.

Я вздрагиваю, проходя на кухню, чтобы выключить духовку и достать курицу с овощами.

Это потому, что после того, как тьма в нас обоих насыщается, я хочу больше. Он снова ясно видит меня – кто и что я есть.

Кого я у него отняла.

Именно так Кристоф смотрит на меня после того, как только что протащил меня через запретный рай. Словно свет включился. Словно последняя песня затихла, и пришло время встретиться с реальностью.

Реальность – такая, как то, что я сделала. И это не исправить. Нельзя смотреть сквозь эту боль, даже если это было нечто, выходящее за мои пределы. Даже если я не помню, как это делала.

Михаил мог творить со мной в той академии бог знает что — со всем этим жестоким нейрокондиционированием при остром травматическом синдроме и любыми другими способами, которыми он засирал нам мозги.

Но я знаю, что я сделала. И сны становятся хуже, даже если они всегда одни и те же. Те, где я кричу под водой, удерживая её. Видя, как она в ужасе кричит в ответ, пока свет не угасает в её глазах.

Именно так он видит меня. Я знаю, что это всё, что он теперь видит, когда смотрит на меня. И я понятия не имею, как и сможем ли мы когда-нибудь вернуться к тому, что было раньше.

И хуже того, даже если мы вернёмся? Что тогда? Что будет, если по какому-то чуду мы оба вернёмся во времена, когда не знали, что я убила Никиту? Нам всё равно пришлось бы столкнуться с жестокостью настоящего: угрозой Михаила. С ужасающей сделкой, которую я должна заключить, чтобы спасти жизнь мужчины, который меня ненавидит.

Но я не ненавижу его. На самом деле, вполне возможно, что наоборот.

Хотя теперь это уже не важно.