– Как насчёт... – Элла сияет глядя на меня. – За Гарри.

Я сжимаю зубы, чтобы продолжать улыбаться.

– За Гарри! – восклицает Гас, ухмыляясь и поднимая свой бокал.

– За Гарри, – вторит Джек. – Разливательницу крепких напитков и рассказчицу чертовски хороших шуток.

Они поднимают бокалы. Моё лицо становится маской, когда я делаю то же самое.

За Гарри. За ту меня, которая на самом деле не я.

Разливательницу напитков. Рассказчицу шуток.

Хамелеона множества жизней.

Разрушительницу счастья.

Маяк хаоса.

Вестница гибели.

Убийцу любви.

Ваше здоровье.

Глава 2

Гарриет

Пять лет назад:

Больно дышать.

Я пытаюсь открыть глаза, но быстро останавливаюсь, потому что это движение тоже причиняет боль. Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но морщусь от колющей боли в лице. Я приподнимаюсь, пытаясь встать с того, на чём лежу, но боль разрезает меня пополам – будто каждый сантиметр моего тела избит профессиональным боксёром.

Я летела.

Я падала.

Я тонула.

Лёгкие сжимаются, сердце выворачивается, когда ужас воспоминаний внезапно накатывает на меня. Я задыхаюсь от эмоций, прожигающих меня насквозь – агонии, страха, потери и ярости.

Но больше всего – агонии. Жгучей, всепоглощающей агонии воспоминания о том, как в моей руке выстрелил пистолет.

Мужчина падает спиной в темноту.

И когда воспоминания накатывают на меня, даже несмотря на то, что всё болит и я не могу даже открыть глаз, я плачу. Я просто, блин, плачу и опустошаю своё сердце во тьму, пока она снова не затягивает меня вниз.

Когда я просыпаюсь снова, боль немного утихает. Не намного, но достаточно, чтобы я могла открыть глаза и повернуть голову к голосу рядом со мной. Я моргаю, пытаясь сфокусироваться сквозь размытый, слишком яркий свет. Постепенно все приходит в фокус.

Меня пробивает холодная, колющая дрожь.

Я в больнице. Я лежу на кровати, подключённая к машинам, которые тихо пикают и гудят на заднем плане. А женщина лет на десять старше меня с любопытством и беспокойством смотрит на меня сверху вниз.

– Тихо, – мягко воркует медсестра, её брови хмурятся от беспокойства. Она кладёт руку мне на плечо и слегка сжимает.

– Полегче, дорогая, не перенапрягайся.

– Где... я...

Я начинаю паниковать, но её рука на моём плече успокаивает меня, возвращая в чувство.

– Ты в больнице Святого Фомы, Гарриет. И с тобой всё будет в порядке.

Я замираю, впиваясь взглядом в её глаза.

– Ты ведь Гарриет, да? Прости, ты поступила без документов. Но двое пожарных, которые привезли тебя, сказали, что ты назвала им это имя.

Я моргаю.

– Ты была в реке, милая, – тихо говорит она, сжимая мою руку. – Они думают, что обломки от того ужасного взрыва газа на южном берегу пару часов назад сбили тебя в воду, пока ты бегала или что-то в этом роде.

Её брови сходятся.

– Ты помнишь, что случилось? Можешь что-нибудь вспомнить, Гарриет?

Всё. Я помню каждую чёртову секунду.

– Взрыв... – бормочу я, отводя взгляд, когда слёзы жгут глаза. – Я помню.

– Ужасное дело. В новостях сообщили об утечке газа. Но кто-то в полиции только что слил информацию, что, предположительно, это была бомба – что-то вроде войны мафии.

Медсестра вздрагивает.

– Ужасно. Столько насилия прямо здесь, в нашем городе, а такие невинные, как ты, страдают как сопутствующий ущерб.

Невинные. Да, конечно.

– Были выжившие? – с трудом выдавливаю я.

Она хмурится и качает головой:

– Не думаю. Ты единственная, кого нашли в реке. Говорят, женщина, которая жила в той квартире, погибла.

Я вздрагиваю, выдыхая и откидываясь обратно на больничную койку.

– Итак, прости, Гарриет, мне просто нужно заполнить кое-какие бумаги, пока ты у нас. Могу я задать тебе несколько вопросов?

Я сглатываю, закрывая глаза.

– Я... у меня голова...

– Простые вопросы, дорогая, не волнуйся. Давай начнём с лёгкого. Фамилия?

Я напрягаюсь.

Я больше не могу быть Гарриет Куимби. Возможно, Яна действительно мертва, как она говорит. Но кто знает. И кто знает, насколько сильна была её хватка над «Балагула».

Кто знает, кто придёт за мной, как только узнает, что Гарриет Куимби, она же Татьяна Фэрист, лежит на больничной койке?

Мои глаза открываются, и взгляд падает на бейдж медсестры: Глория Маршалл.

– Эм, моё имя...

Я сглатываю ком в горле.

– Маршалл, – быстро говорю я, отводя взгляд. – Я Гарриет Маршалл.

Глория молчит. Я прикусываю губу и снова смотрю на неё. Она смотрит на меня холодно, одна бровь приподнята: явно не купилась.

– Слушай, милая, мне нужно...

Мои глаза опускаются. Но внезапно мой взгляд задерживается на татуировке на её внутренней стороне запястья – слове «выжившая» над разорванными цепями.