Отчаянно желая покончить с этим до того, как я сдамся и соединю свой дух с ее духом, я прохрипел ее имя своей душой, которую я высвободил из ее — предварительно. Я надеялся, что она проявит ко мне милосердие, что ее рука последует моему примеру и, в свою очередь, ослабнет. Оно действовало наоборот, сжимая и дергая мое, истинного пожирателя.

Ее дух оказался сильным, и что-то похожее на вздох вырвалось у меня, когда я поймал ее и прижался к ней костлявыми руками, когда она прижалась ко мне и телом, и духом, наши души переплелись так, что угрожали распутать меня. Затем ее желтая эссенция начала нагревать и закалять мою, вызывая жар, вызванный ее эмоциями: надеждой, печалью, нежностью и, да, страхом.

Однако этот страх был не из тех, которые ей следовало испытывать — страх, окружающий темную неизвестность. Вместо этого, когда я прочел присущую ее духу наготу рядом с моей, не желая освобождаться от нее, я распознал трепет, который очаровал меня и ошпарил своей мощью. Одно из ее последних желаний.

Иногда, когда я забирал души, они отражали их последние желания — всегда неисполненные.

Обычно, когда они попадали в мои объятия, время истекало.

С Хеленой все было иначе.

Ее последние пожелания отдавались во мне нежным эхом. Провести день с ее лучшей подругой. Навестить ее родителей. Клубничное печенье.

И поцелуй… меня.

Страх, который я непостижимым образом подхватил, был связан не с ее смертью или мыслью о том, что она не получит ни одного из своих желаний, а с моей реакцией на них. Ее последний.

Она боялась моего отказа.

Она никак не могла знать, что, если бы мое последнее желание когда-нибудь исполнилось, я захотел бы того же. От нее.

Поэтому я сделал последнее, что мне следовало сделать, и сдался, когда, несмотря на этот непостижимый страх, одна из ее рук отпустила мой воротник, чтобы проникнуть в темноту моего капюшона. Ее теплая ладонь коснулась щеки, которой у меня не было, в то время как другой рукой, все еще крепко держащейся за мой воротник, она притянула меня к себе.

Как притяжение самой смерти, я не смог бы отказать ей, даже если бы захотел.

Тем не менее, меня тоже ничто не могло подготовить.

Целуя меня, прижимаясь своими мягкими губами к обнаженным косточкам моих зубов, она взорвала мою душу, разрушив ее - и меня — на все оставшееся время. И я позволил ей. Приветствовал полное уничтожение существа, которым я был до этого момента. Компромисс по сравнению с тем, что я хотел сделать взамен — вернуть себе человеческий облик и поцеловать ее в ответ, показать ей, насколько сладкой может быть смерть на вкус.

Я уже поклялся себе, что не посмею.

Последствия этого поцелуя, осознание того, что другого никогда не будет, будут преследовать меня целую вечность.

Моя теперь уже трепещущая душа билась в ее одновременно жестоких и доброжелательных объятиях, имитируя призрачное сердцебиение, как будто ее прикосновение обладало силой, противоположной моей, - возвращать жизнь разоренному, а не подметать после опустошения смертью.

Ни одно существо ни на небесах, ни в аду не смогло бы уничтожить меня более основательно.

После этого последнего запрещенного действия, самого запретного из всех, которые я предпринимал или разрешал до этого момента, я больше не мог ее видеть. Не раньше, чем придет время. Или осмелюсь сделать больше… Я бы так и сделал.

Поэтому я ответил взаимностью на эту незаслуженную привязанность, на это смиренное последнее желание, ответив на поцелуй всей душой, направив в нее почти всю свою сущность, мой ледяной дух пронзил ее, внезапно обжигая, обволакивая ее, сплетаясь с ней, пронзая ее, опутывая ею, крепко сжимая.

При этом вторжении у моего библиотекаря вырвался самый мягкий и соблазнительный стон удовольствия.

И этот тонкий и хриплый стон завел меня, вызвав из всего моего существа то, чего я никогда не испытывала. По крайней мере, не в этом воплощении.

В это мгновение Хелена пробудила дремлющую часть меня, мертвый уголок моей прежней и давно забытой человечности.

Она совершила невозможное, непростительное. Непоправимое.

Тем, что, помимо всего прочего, чертовски заводит.

26

26

ЕЛЕНА

Я проснулась, судорожно вздохнув, резко сев в постели, грудь тяжело вздымалась, сердце разогналось до максимальной скорости, грохоча так, словно меня только что вернули к жизни дефибриллятором с наддувом.

Меня не окружали ни врачи, ни медсестры, и на меня не падал яркий хирургический свет. Вместо этого только мои волшебные огоньки приносили облегчение в темноту ночи, которая снова опустилась.

Пока я сидел, положив руку на грудь, как будто это могло помешать моему сердцу выиграть битву тараном с костью, я ждал, когда вернется понимание.

Грим. Я был с Гримом. И все, через что мы прошли вместе, должно быть, произошло на самом деле, потому что на мне все еще были мои серьги на Хэллоуин, моя сумочка и свитер с рисунком "Джек о'фонарь".

“О Боже мой”, - сказала я, вынимая серьги одну за другой.

“О, Боже мой”, - повторила я, кладя пластиковые тыквы на прикроватный столик из Икеи.