Она повернула к нему лицо, чтобы он мог разглядеть ее как следует. ‘ Но другого дома нет, только не для меня. Нигде нет дома, если ты в нем не находишься. Все прекрасные места, в которых я жил, и все же нигде для меня не так красиво, как в этой хижине. И никто для меня не так красив, как ты.

На этот раз его улыбка продлилась. Морщины разгладились на его лице. Это переросло в смех, который заискрился, как тончайший хрусталь, когда она улыбнулась в ответ.

‘ Я буду жить в бегах с тобой, Эмилио, если это потребуется. Ничто не имеет для меня значения больше, чем мы. Что бы ни изменилось, или нет, что бы ни надвигалось, я всегда выберу тебя.

Она закрыла глаза, когда его рот нашел ее, и значение слова "дом" вновь отразилось на его губах.

И их сомнения рассеялись при свете костра.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ДЕКАБРЬ 1944 ГОДА, БЕРЛИН

‘ Все кончено, Кристиан, и я не собираюсь расставаться с этим. Я бы посоветовал тебе начать строить планы на будущее. Если, конечно, ты захочешь его иметь.

Почему он говорит это мне сейчас? Это проверка или уловка? Неужели один из приспешников Гиммлера ждет снаружи, чтобы арестовать меня, если я скажу что-то не то?

Мир был достаточно неспокойным, чтобы это было правдой, даже если бы он всегда доверял Герингу.

Кристиан сложил руки на груди и наклонил голову, показывая, что слушает, но не знает, как ответить или отреагировать, особенно когда его наставник вел себя так несвойственно.

Страх того, что война может скоро закончиться и что победа ускользает от Германии, был ни для кого не секрет, но никто, включая Кристиана, не хотел в это верить. И никто не был настолько глуп, чтобы сказать это вслух, по крайней мере, пока фюрер оставался преданным победе. И все же Геринг говорил так, словно поражение было неизбежным, говорил как предатель, и – хотя в кабинете больше никого не было, а дверь была достаточно толстой, чтобы выдержать взрыв бомбы, – Кристиан чувствовал себя так, словно его тянули по натянутому канату. Единственная положительная вещь, о которой он мог думать, - это то, что Гейдрих был мертв. Если бы это он созывал собрание и говорил так нехарактерно для Кристиана, он бы встал и ушел, предполагая, что одно неверное слово отправит его в тюремную камеру.

Он повнимательнее взглянул на рейхсминистра, чье внимание переключилось на забрызганное дождем окно. Пытаясь оценить его настроение. Гадая, не ослабили ли его бдительность и развязали ли язык обезболивающие, от которых он, по слухам, зависел при лечении старой раны на бедре.

Геринг выглядел неважно. Он постарел вдвое быстрее, чем длилась война. Его лицо превратилось в скулы. Его раздутое тело занимало слишком много места в кресле и придавало ему слабый вид. От лихого летчика-аса, который летал с Красным бароном во время Великой войны, или от буйного министра, обещавшего вернуть немецкой авиации ее законное положение лучшей в мире, почти не осталось и следа.

"Он слишком стар для этой работы"… Он понятия не имеет, на что похожи современные полеты и какие инструменты нам нужны, чтобы продолжать делать это безопасно… Его больше интересует свой желудок и коллекция произведений искусства, чем наше благополучие.… Он слушает только тех, кто говорит ему "да".

Обрывки сплетен из столовой и министерства всплывали в голове Кристиана, в то время как Геринг хмурился, глядя на капли дождя, как будто потерял нить разговора. Среди пилотов люфтваффе, чей моральный дух резко упал по мере того, как союзники систематически уничтожали их самолеты, к этому человеку осталось мало уважения. Или среди сотрудников министерства, на долю которых выпала основная тяжесть гнева пилотов. Требования о его смещении больше не звучали шепотом. Даже Кристиан– который редко чувствовал себя в долгу перед кем-либо, но чувствовал, что был в долгу перед Герингом с тех пор, как тот выделил его в 1926 году, начал в глубине души терять веру в его лидерство. Начало положила последняя, предположительно выигравшая войну инициатива, планы которой легли ему на стол - она заставила зазвенеть все его тревожные колокольчики.

Народный борец – Новый рывок к Победе

Кристиан, не веря своим глазам, уставился на название и чертежи нового самолета, который должен был быть построен с наименьшими затратами из дерева и тонкой стали и которым управляли мальчики из гитлерюгенда после самого короткого периода обучения. Предлагаемый самолет был непрочным; его вооружение было неадекватным; пилот мог бы заглушить двигатель, если бы попытался выпрыгнуть. Посылать туда мальчика было равносильно самоубийственной миссии и сигналу союзникам, который говорил: "Мы в таком отчаянии, что потеряли надежду’. Кристиан отказался тратить свое время на оценку предложения, хотя с тех пор слышал, что проект был заказан и вскоре будет запущен в производство.

Что, несомненно, означает, что Геринг прав – мы проигрываем, и пути назад нет. Этого не может быть, если мы дошли до того, что бросаем детей на передовую в консервных банках.

Проигрываю.