‘ Вот именно, я знал, что ты почувствуешь то же самое. Подполье - не место для пилота; мы оба это знаем, и я не собираюсь оставаться там взаперти. Но у меня больше свободы передвижения, чем у тебя, Кристиан, и ты в поле его зрения. Ему нравится быть в окружении экспертов. Он мог бы – и, вероятно, вызовет – вызвать вас туда, чтобы вы посоветовали ему какие-нибудь отчаянные схемы, порожденные его бредом. Если это произойдет, вам может быть не так-то легко выбраться. Нет, если все пойдет наперекосяк. Вот почему я предупреждаю тебя. Я не хочу, чтобы бункер стал твоим концом, потому что он точно не будет моим.

Он откинулся назад, когда Кристиан на мрачный момент погрузился в видения темных туннелей, перекрытых взрывами бомб, и солдат с приказом никого не выпускать. Он поклялся фюреру; он всегда намеревался прожить свою жизнь в соответствии с этим кодексом. Но в мире было недостаточно преданности, чтобы заставить его смириться с подземной жизнью, добровольно отправиться в могилу.

Геринг с облегчением выдохнул, когда Кристиан перестал беспокоиться о причинах, по которым его вызвали в его кабинет, и спросил, куда он намерен направиться.

‘ Слава Богу, наконец-то разумный вопрос. Я собираюсь отправиться в Баварию, хотя эта информация предназначена только для твоих ушей. У меня там есть дом в горах. После этого я спланирую свой следующий шаг. Это далеко от того места, где русские вторгнутся, что должно выиграть мне время. Пойдем со мной, если хочешь. Или отправляйся в свое фамильное поместье в Висбадене, куда, как я понимаю, направляются Леопольд и Катерина – я предупредил твоего отца так же, как и тебя.

Он неуклюже поднялся на ноги в знак того, что встреча окончена, хотя и задержался на мгновение у закрытой двери.

Речь идет не только о твоем будущем. Тебе также нужно хорошенько подумать о своем прошлом и о том, как это может повлиять на окончание твоей войны. Есть много тайн, приближающих к свету, Кристиан. Куда бы ты ни решил пойти, помни об этом. Русские обнаружили лагерь в Майданеке в июле, что было прискорбно, и теперь, похоже, направление их наступления приведет их в Освенцим. Как только они обнаружат это, я полагаю, что среди союзников возникнет неистовство в поисках остального, и это неизбежно будет включать Дахау. Гиммлер, конечно, сделает все, что в его силах – существуют планы по уничтожению улик, которые, как я полагаю, используются в настоящее время, – но следы всегда остаются, независимо от того, насколько тщательна очистка. И если бы вы не убрали свое имя из той работы, которая там велась..."

Он оставил эту мысль открытой, махнув Кристиану рукой, чтобы тот выходил из его кабинета. Оно преследовало Кристиана по Лейпцигер-штрассе, как оса, и привело в какой-то безликий бар, который он обычно никогда не посещал, где он за считанные секунды выпил бренди и отнес оставшуюся бутылку в темный угол.

Следы остаются всегда.

Его имя было повсюду в Дахау – он так гордился работой, которую там проделал, что ему никогда не приходило в голову стереть его. Ему никогда не приходило в голову, что разработанные им эксперименты можно рассматривать как нечто иное, кроме как полезные. Он надеялся, что после войны они приведут к новой славной карьере. И не только Дахау внезапно начал его беспокоить. Его бомбардировки по всей России тоже могли вернуться, чтобы преследовать его. Его имя там не было известно, но каждого немецкого пилота ненавидели, за ним будет вестись охота, и если кто-то каким-то образом узнает, что именно его эскадрильи неизменно использовали летательные аппараты для стрельбы с парашютом...

Кристиан никогда раньше не испытывал страха. Адреналин, который захлестнул его в кабине, он приравнивал к удовольствию. Но теперь его желудок скрутило, руки вспотели, и все, что он мог видеть, - это список целей, расстрельная команда или ужасы русской тюрьмы.

Если Рейх рухнет и я окажусь в центре его крушения, мне здесь не будет пощады.

Он налил еще бренди в грязный стакан. Если бы он был один, то выпил бы прямо из бутылки.

Вот. Это было ключевое слово, в этом заключалась опасность, и ответ на вопрос, как избежать этого, был очевиден – он пришел к нему с первой рюмкой, – но он еще не был готов принять это. Он был немцем, и гордился этим. Он любил свою страну. Он поклялся сражаться и умереть за нее. Но теперь, когда смерть выглядела все более вероятным исходом, его обещание казалось оковами, а не знаком гордости.

С этого дня ты не только немец, но и испанец.

Он не видел чести в этом заявлении, когда его делал Франко, но теперь обещание засияло ярче.