К сожалению, воровство оказалось легче сказать, чем сделать, особенно при дневном свете; тем более что раньше она никогда не крала ничего конкретного. Первой и единственной вещью, которую Виви удалось раздобыть в Манресе, была пара ботинок, которые остались лежать без присмотра прямо за дверью мастерской, пока их владелец отдыхал и храпел. Она спрятала их под пальто и направилась на окраину города, к краю пруда, недостаточно красивого, чтобы привлекать прохожих. Ботинки были слишком велики, но она разорвала одну из блузок, которые привезла с собой, на полоски, чтобы обвязать ноги и защитить от волдырей. Затем она добавила второй джемпер, который взяла с собой, к тем слоям, в которые уже была завернута, набила карманы теми немногими предметами одежды, которые могла унести, и придавила чемодан и остальное его содержимое камнями, прежде чем бросить в серую воду. К тому времени, как она все это проделала, уже сгустились сумерки. Света почти не было, чтобы разобрать карту, и у нее не было ориентиров, по которым она могла бы ориентироваться, кроме уверенности, что Манреса находится позади нее, и приблизительного представления о том, какая дорога ведет на запад.

Не имея ни малейшего представления, что еще можно сделать, Виви покинула пруд и пошла дальше сквозь ночь, окруженная небом, которое было огромным и одиноким и заставляло ее чувствовать себя так, словно она была последним и самым маленьким человеком в мире. Она шла до тех пор, пока почти не проснулась, ее ноги двигались, в то время как разум блуждал, притягиваемый мыслью об объятиях Эмилио.

Та первая ночь была победой, но потом ночи и дни тянулись все дальше и дальше, и она начала верить, что будет ходить вечно. Ей потребовалось еще две вылазки, чтобы найти пальто, шапку и пару плотных брюк, которые она обвязала вокруг своего все более узкого тела шарфом. Гораздо труднее было найти еду и воду, особенно на длинных участках пути между деревнями, где не было открытых окон или незапертых дверей кладовых.

Она избегала деревень, где на стенах домов были нарисованы связки стрел Франко. Она избегала людей, если только не была в отчаянии и жажда не перехватывала горло, и даже тогда она приближалась только к женщинам. Она спала в лесах, сараях и заброшенных домах и мылась в любых ручьях или лужах, которые могла найти. В первый раз, когда она украла ломоть хлеба с подоконника, она оставила на его месте монету и меньше чувствовала себя воровкой. Во второй раз, когда она попыталась схватить одинокую корочку, перед ней предстал молчаливый и умирающий от голода ребенок, губы которого позеленели от поедания травы, и ее собственный голод перестал иметь значение.

Она питалась орехами и ягодами, которые ей удавалось собрать. Она не раз терялась. Она просыпалась от лая собак и представляла, что на нее нацелены пистолеты. Ее ноги кровоточили. У нее болел живот. Она поддерживала себя, представляя Карлоту на шаг впереди себя, рассказывающую истории о ночах, которые они провели, крадучись по Мадриду и ведя ее по темным дорогам. Представляя, как Эмилио ищет ее в темноте и зовет к себе.

Однажды ночью она вообще не могла продолжать. Она легла под колючей изгородью и решила позволить судьбе забрать ее. Когда она проснулась – чему сама удивилась, – то решила идти вместе с днем. Было приятно сделать это, перестать прятаться, почувствовать солнце на своей коже. Она чувствовала себя легче, чем когда-либо с тех пор, как приехала в Барселону. Она пересекла возвышенность, словно плыла; в мире была размытость, которая приглушала его грани и делала его менее пугающим. Путешествие внезапно превратилось в приключение, а не в тяжелое испытание. Но чего Виви не осознавала, так это того, что она довела свое тело почти до предела. Что она не плыла сквозь мили, а была истощена, обезвожена и близка к обмороку.

Вот почему, когда она добралась до маленького каменного мостика, который вел через реку, она посмотрела вниз на бурлящую воду, и ей показалось, что она летит. Вот почему она не узнала каменные дома Алоша, когда бродила по его узким улочкам. И почему она подумала, что мужчина, в объятия которого она упала, когда у нее иссякли последние силы, был Эмилио, и почему она смеялась, когда день почернел и исчез.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬШЕСТАЯ

ФЕВРАЛЬ 1944 ГОДА, ИСПАНСКИЕ ПИРЕНЕИ

‘ Все кончено. Ты в безопасности. А это значит, что все мы в безопасности.

Виви подпрыгнула, когда дверь с грохотом распахнулась и холодный воздух ворвался внутрь вместе с Эмилио. Ее долгое путешествие закончилось почти пять месяцев назад, но воспоминания о нем – особенно ее нелюбовь к внезапным громким звукам – остались.

‘ Пока я был в Таррагоне, я получил сообщение от одного из наших контактов в Мадриде. Ханнеса отозвали в Берлин, и ваши поиски были свернуты. Это такое облегчение, Виви, и не только для нас с тобой. Группе стало на одну проблему меньше".

Виви сделала, казалось, первый глубокий вдох за несколько месяцев, когда Эмилио, который почти неделю отсутствовал в поездке за припасами, вошел в хижину и выложил новости, даже не успев снять пальто.

Больше никаких поисковых групп. Больше никаких ее фотографий в газетах. Больше никаких рассказов о жизни Карлоты, которые становились все более непристойными после того, как история с похищением не получила разрешения. Обвиняя ее во всех преступлениях, которые могли бы шокировать консервативную Испанию – от борца за лояльность до соблазнительницы–манипулятора, от которой не застрахован ни один мужчина, - чтобы привлечь внимание к ‘бедной невинной’ Виви. Это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой.

‘ Вы верите в это? Есть доказательства? Стало ли меньше сообщений в газетах?