Этого одного слова в прошедшем времени достаточно, чтобы заглушить любые последующие вопросы. Но через минуту Дебора протягивает руку и сжимает мою руку. “Мне очень жаль, милая”.

Я киваю, отворачиваясь. Я почему-то чувствую себя незащищенной. - Пойду обсушусь, - говорю я, затем бреду по пояс в воде и забираюсь обратно на плот.

На несколько минут я остаюсь один в большом оранжевом сосуде. Я откидываюсь назад на солнышке, любуясь безоблачным, идеальным небом между высокими стенами каньона.

Два ястреба — или орла, на таком расстоянии трудно сказать — лениво описывают дугу в срезе потрясающей синевы надо мной. Я слежу за траекторией их полета, загипнотизированный их грацией, и мягко упрекаю себя за слабую надежду, которая расцветает в моей груди.

Они не Паркер. Я знаю, что это не так. Но невозможно избавиться от воспоминаний о последнем, что он сказал мне, прежде чем его скрипучий голос в рации смолк.

Пришло время попрощаться. Больше ничего нельзя было сделать. Врачи скорой помощи, полиция и друзья отошли в темноту, предоставив нам столько уединения, сколько могли.

“Мне так жаль”, - повторял он снова и снова, его голос звучал странно, сдавленно и невероятно далеко, хотя он был всего в тридцати футах подо мной.

“Тебе не за что извиняться”, - сказала я ему. “Я люблю тебя, Паркер. Я так сильно люблю тебя”. Я продолжала повторять эти слова, отчаянно пытаясь унять боль, которую слышала в его голосе. Но правда была в том, что я уже чувствовала, как ярость проникает в мое горе, как яд. Зачем ему понадобилось лезть в эту гребаную пещеру? Почему мы не могли вытащить его оттуда, когда я все еще слышал его голос? Как он мог оставить меня одну, когда я так сильно любила его?

Паркер молчал так долго, что я подумала, что он наконец ушел. Я даже больше не слышала его затрудненного дыхания.

Я уткнулась лицом, покрытым соплями и слезами, в землю. Из моего горла вырвался вопль.

Именно тогда он прошептал: “Привет. Я вернусь к тебе ястребом, хорошо?”

Это так меня удивило, что мой вопль лопнул, как мыльный пузырь. Тогда я действительно рассмеялась между измученными рыданиями. Это было совсем не в духе Паркера.

Паркер был реалистом — как и я. Мы не верили ни во что сверхъестественное или духовное, вроде кармы, астрологии, реинкарнации, рейки, судьбы или даже Бога. Мы просто верили друг в друга. Паркер был моим волшебством. Мой кивок от вселенной. И, несмотря на наш трезвый прагматизм, мы всегда называли друг друга словом “родственная душа”, делились шепотом, как секретом.

“ Ястреб? - спросил я. - Спросила я его, закрывая глаза, чтобы не видеть промышленное буровое оборудование, вспоротую землю, яркий свет фар аварийной машины, заливающий бесплодную пустыню.

“Да”, - прошептал он таким тоном, каким говорил, когда собирался заснуть в постели рядом со мной. “Так … Я смогу найти тебя. Так ты будешь знать, что я рядом. Если я вернусь в виде червяка или чего-то в этом роде ... это будет чертовски сложно ”.

“О'кей, умная мысль”, - сказала я, подавляя свои крики, прижимая колени к груди в грязи и сжимая микрофон, в то время как мое сердце разлеталось на миллион осколков. Я не поверил ему ни на секунду, но тогда понял, что никогда, никогда не перестану смотреть в небо.

Я слушала ответ, ожидая, что он скажет что-нибудь еще. Что-нибудь еще.

Но больше ничего не было. Он ушел.

Полиция и парамедики пытались предупредить меня, чтобы я не смотрел, когда они, наконец, вытащили Паркера из пещеры пять часов спустя. Но я не мог не броситься к нему. Я не мог быть нигде в другом месте.

Когда я увидел его одутловатое, покрытое пятнами лицо, я едва узнал его. По сути, он утонул на суше из-за давления на легкие и голову, которое превратило его в раздутую, деформированную версию самого себя. Его голубые глаза были закрыты, темно-русая щетина на подбородке покрылась коркой грязи. Его волосы были грязными, спутанными и растрепанными, а пальцы окровавленными. Он дрался как черт. И он проиграл.

С тех пор я видел множество ястребов, кружащих над реками, ныряющих, чтобы поймать суслика на холмах недалеко от нашего дома, сидящих на телефонном проводе на шоссе.

Вопреки себе я внимательно слежу за каждым из них.

Кажется, никто из них никогда не замечает меня. Они просто птицы.

Две величественные птицы, кружащие сейчас над каньоном, не являются исключением. Через минуту они исчезают за дальним выступом каньона, пролетая так близко друг к другу, что кажутся тенями друг друга на фоне неба.

Как только все заканчивают с канавкой, Брайан тащит теперь уже полный унитаз обратно к плотам со снаряжением с таким видом, словно ненавидит свою жизнь. На мгновение я задумываюсь, ненавижу ли я свою — и полюблю ли я ее когда-нибудь снова. Но прежде чем мои мысли унесутся дальше, другие женщины усаживаются на плоты, и мы снова плывем по течению.