— Не в этот раз. Я предельно ясно осознаю всё, что чувствую, — и коктейль выходит ещё тот. Но всё же под тяжестью и путаницей всего этого приятно знать, что Черри видит меня именно таким, какой я есть, видит, что мои эмоции творят внутри, и не осуждает меня за это.

Она и правда нечто особенное.

— Понимаю, — она молчит пару секунд, а я уже успел усвоить: это значит, что у неё одновременно проносится примерно дюжина разных мыслей со скоростью около восемьдесят километров в час. Я не могу представить, каково это — жить в её голове, и, хотя восхищаюсь тем, на что она способна, это, должно быть, выматывает. — Хочешь рассказать мне о них?

— О моём отце и брате?

— Да.

— Уверен, ты провела своё исследование.

Черри очень умело выясняет всё, что ей только может понадобиться по любой теме, ныряя глубоко в интернет. Я не знаю, это особенность СДВГ или что-то в её способностях заставляет её поглощать информацию, как двухэтажный сэндвич с двойной порцией маринованных огурчиков, но не спрашиваю. Не стоит разрушать мистику.

— Ну, да, провела. Но это не они. Конечно, я знаю, что твоего отца звали Каспиан, а брата — Лютер. Знаю, что твой отец после смерти жены так и не женился снова, а твой брат ни разу не заключал брачный контракт, по крайней мере, такой, который дошёл бы до юридически зарегистрированного соглашения. Я знаю их дни рождения. Знаю, в каких колледжах они учились. Но это не они. Это не то, что важно.

И снова, даже без экстрасенсорных сил, Черри точно знает, что творится у меня в голове. Это и правда жутковато.

— Если бы я рассказывала тебе о своей матери, я бы сказала, что она была сильной, да, и притягательной. Но первая история, которую я, наверное, рассказала бы, была бы о том периоде, через который проходит каждый ребёнок, когда я была уверена, что под моей кроватью живёт монстр.

Я закрываю глаза, представляя историю, которую она сплетает. Как ни странно, мне легко мысленно увидеть Черри маленьким ребёнком: платиново-светлые волосы почти прозрачные, щёки округлённые детской пухлостью.

— Простые проверки не помогали. Мне всё равно снились ужасные кошмары, и я клялась, что чувствую, как оно приподнимает кровать. Так что, когда из-за недосыпа у меня начались детские мигрени, мама устроила для меня круг прорицания и разыграла ритуал изгнания. Я говорю про полный набор: свечи, музыка, стук и гонг. Она выложилась на все сто. А чтобы я точно чувствовала себя в безопасности, она взяла раскладушку и целую неделю каждую ночь спала рядом с моей кроватью.

Черри улыбается этим воспоминаниям.

— Вот такой она была. Вот что имеет значение. И ещё то, как она постоянно забывала, что очки у неё на голове, когда искала их. И как прямо перед приходом клиента спрашивала, нет ли у неё помады на зубах, а потом показывала мне самую дурацкую улыбку на свете. Она была ароматом чёрного кофе утром, после обеда и после ужина. Мягкими объятиями и ещё более мягкими словами. Всеми книгами и этим особенным запахом бумаги. Она была бо̀льшим, чем я когда-либо смогу тебе рассказать. Гораздо бо̀льшим.

Наконец она поворачивается и смотрит на меня. Даже боковым зрением я вижу, что её разноцветные глаза смотрят на меня умоляюще.

— Так что да, если хочешь, почему бы тебе не рассказать мне, какими они были на самом деле?

Учитывая, что я видел, как её многочисленные художественные принадлежности разлетаются во время наших… похождений в её комнате для рукоделия, не знаю, почему меня так удивляет, насколько искусно она говорит. Черри такая же сложная, как чувства, спутавшиеся внутри меня, и это кажется невозможным рядом с тем, как легко с ней общаться.

— Я… — тяжело сглотнув, я ищу что-то, что показало бы настоящих их, потому что это ведь точно должно быть. — Мой отец не был особенно тёплым человеком. И, думаю, он всегда обижался на Джексона, хотя очень старался этого не делать. Но даже после смерти мамы, если кто-то из нас заболевал, он мгновенно переходил в режим сиделки.

— Я думала, вы, ребята, не особо болеете? По крайней мере, если не считать нескольких очень специфических болезней перевёртышей.

Конечно, она и об этом знает.

— Это начинает работать только после того, как мы достигаем полового созревания и впервые обращаемся. До этого мы болеем гриппом, простудами, почти всем, чем может заболеть обычный человеческий ребёнок. Плюс в том, что в детстве у нас нет аллергии на серебро или волчий аконит, как после того, когда мы получаем животную форму.

— Ну, звучит как тот ещё вынос мозга.

— Так и есть, но когда с новообратившимся перевёртышем происходит столько всего другого, это отходит на второй план.

— Понимаю. Значит, отец заботился о вас, когда вы болели?

— Не просто заботился. Он превращался во Флоренс Найтингейл81 с безлимитным бюджетом, чтобы нас баловать.

Я умолкаю, посмеиваясь, когда на поверхность всплывает одно конкретное воспоминание.