Это… в каком-то смысле по-домашнему. Но едва эта мысль расцветает у меня в голове, я пытаюсь её отогнать. Черри — профессионал, предоставляющий мне консультационные услуги. Не говоря уже о том, что она до сих пор ходит по тонкому льду из-за лжи и притворства, будто у неё есть способность, которой на самом деле нет. Хотя части моего мозга хотят простить и забыть, подавляющее большинство моей совести понимает, что это было бы неразумно.

Во взрослой жизни всё всегда сложно. Обычно мне даже нравится в этом разбираться.

Но теперь уже ничего не нормально, правда?

Потому что, несмотря на ложь, несмотря на секс, за моим младшим братом всё ещё охотятся, а убийства моего старшего брата и отца ещё не раскрыты. Если что-то и способно отвлечь меня от того, как выглядела Черри в муках страсти, так это именно это.

— Думаю, нам стоит поехать в твоё поместье, перегруппироваться и рассказать Крису о ситуации.

— Что именно за «ситуация»?

— Что я эмпат, а не экстрасенс.

Её внезапная преданность правде удивляет меня, и я чувствую в себе автоматическое сопротивление этому.

— Возможно, нам стоит пока это отложить.

— Почему?

— Потому что, хотя я понимаю, или думаю, что понимаю, и готов попробовать снова, он — нет. Крис второго шанса не даёт. Если он узнает, что ты хоть как-то нас обманула, он не только превратит твою жизнь в сущий ад, но, вероятно, ещё и прикроет всю эту операцию и скажет, что нам нужно полагаться только на полицию.

— Ваши детективы не могут определить, что у ассасина нет эмоций. Или что люди лгут.

— Я прекрасно это понимаю, — к тому же до сих пор слышу, как один из них отмахнулся от моих подозрений и по сути обвинил меня в паранойе. — Так что, при всём уважении к твоему желанию честно признаться Крису, ты согласна, что было бы благоразумно пока это отложить?

Она фыркает смешком, и я бросаю на неё любопытный взгляд.

— Я сказал что-то смешное?

— Просто ты любишь возвращаться к более формальной лексике, когда нервничаешь.

— Я не нервничаю.

Она приподнимает одну светлую бровь. Хм, должно быть, она затемняет их косметикой, потому что на её умытом лице они едва заметны. Не то чтобы это имело значение, конечно, но мысль о том, что я вижу её без макияжа, более уязвимую сторону, довольно сильно нравится моему волку. А он сейчас счастливее некуда после разрядки с узлом и горячего завтрака.

Эх, кого я обманываю. Я тоже этому рад. Даже слишком легко представить, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я не родился ВанМарком.

— Я это вижу, знаешь. Такие мутно-синие маленькие штрихи вокруг твоей головы, будто помехи.

— Эмоции всегда выглядят одинаково, когда ты их видишь? То есть моё нервное напряжение всегда будет таким, или оно меняется?

— Меняется. Я не могу объяснить, как и почему, но думаю, на это влияет сила эмоции, что ещё происходит в жизни человека, испытывает ли он эту эмоцию к тому, кому доверяет, к незнакомцу, и так далее, и тому подобное, — она машет рукой, словно не объясняет что-то глубоко сложное и магическое. Её способности — силы Старого мира, которые почти исчезли из мира, когда люди заняли всё больше пространства.

— Удивительно.

— Правда? — говорит она, одаривая меня странной улыбкой.

— А ты так не считаешь?

— Я… наверное. Просто за годы привыкла. Когда это только началось, всё было ужасно перегружающе, но теперь… ну, теперь это в основном обычное дело.

— Это проявилось во время полового созревания? — у нас, перевёртышей, всё работает именно так. До этого мы в основном люди, пока наши животные стороны не получают возможность подняться на поверхность, и тогда приходят усиленные чувства, ускоренное исцеление и способность обращаться. У одних детей это случается раньше, у других позже, точно так же, как у людей половое созревание начинается раньше или позже.

— Эх, нет. Я всегда видела маленькие вспышки краем глаза, но мне говорили, что это моё воображение. У меня ещё не было слов, чтобы описать или хотя бы понять, что это значит. Мне было около девяти, когда мой СДВГ стал совсем очевидным, и по тестам я попала в школьную программу для одарённых. Это хорошо отвлекало, пока мне не исполнилось примерно тринадцать и всё, что было на периферии зрения, не стало гораздо более… отвлекающим.

— Ты была в программе для одарённых? — спрашиваю, пытаясь представить маленькую Черри в школе. Нетрудно поверить, что она достаточно умна, чтобы туда попасть, но трудно поверить, что ей самой этого хотелось.

— Да, а что? — спрашивает она с язвительным взглядом. Хотя Черри часто источает уверенность, в ней есть довольно заметная неуверенная жилка. — Было бы менее удивительно, если бы я предпочитала выражаться более изысканно? Если бы сменила манеру речи на что-то чуть более многословное, чтобы соответствовать академической среде, в которой когда-то преуспевала?