— Спасибо всем, что сегодня разделяете скорбь моей семьи, — говорю, глядя на все эти лица. Одна часть моего разума поражается собравшемуся здесь сообществу, другая задаётся вопросом, не разорвал ли кто-то из присутствующих мою семью на части. Сочетание не из приятных. — Сегодня вы, без сомнения, услышите, как многие будут говорить об удивительных достижениях и заслугах моего отца, а также о растущем списке достижений моего брата Лютера, но я хотел бы поговорить о другом.

Я умолкаю, и на миг у меня возникает искушение просто… не делать этого. Не быть уязвимым. Не открываться перед сотнями незнакомцев. Не показывать чувствительные и нежные части себя, которые не слишком подходят сыну в линии наследования.

Но если Черри и научила меня чему-то, так это тому, что эмоции могут невероятно объединять людей, становиться связью, которая по самой своей сути скрепляет всех вместе.

Так что я продолжаю:

— Но я хотел поговорить о маленьких моментах между большими событиями, о том клее, который заполняет все промежутки между ними и из которого на самом деле складывается жизнь, — по скамьям прокатывается лёгкий удивлённый шорох, но я не обращаю на него внимания и рассказываю им те же истории, что рассказывал Черри, только чуть более отточенно. Потом я говорю о ящике сокровищ моего отца и о том, как после первого обращения Лютер пережил период, когда случайно ломал вещи, если сжимал их слишком сильно.

Открытого смеха это не вызывает, но ничего страшного. Я и не стремился к этому. Зато тут и там слышатся смешки, феромоны меняются в лучшую сторону и, что важнее всего, на лицах моих братьев и сестры появляются слабые улыбки.

Я решил: если я чувствовал себя таким оторванным, значит, они тоже. И я хочу, чтобы они знали, что надежда есть. Хочу, чтобы они знали: мы можем двигаться дальше как настоящая семья, которая действительно видит и понимает друг друга, а не как рассеянная, разрозненная группа, в которую мы превратились.

— Я буду ужасно скучать по отцу и брату, и шрамы от их потери не стереть нашим исцелением перевёртышей. Эта потеря — рана и для нашей стаи, и её отголоски, без сомнения, разойдутся по нескольким штатам. Даже со всеми их недостатками, даже со всеми выборами и победами, которые у них отняли, они останутся в наших сердцах. И я счастлив хранить их там.

Раздаются редкие, уместные для похорон аплодисменты, когда я заканчиваю. Меня удивляет чувство завершённости, которое начинает прокрадываться внутрь. Оно не полное и не будет полным, пока ассасин на свободе. Но это микродоза, за которую я очень благодарен.

Я сажусь, и Пенелопа похлопывает меня по руке, затем встаёт и шагает к трибуне, немного покачиваясь на каблуках.

— Собратья-перевёртыши, — начинает она, и я слегка морщусь. Я много раз слышал, как Пенелопа отрабатывает споры или вступительные речи в команде дебатов, и это звучит куда скованнее, чем её обычная манера. Впрочем, это похороны, а не учебный суд, так что, вероятно, между ними есть одно-два отличия.

Например, мёртвые люди.

— Мы собрались здесь сегодня…

Дальше она не успевает, потому что мир взрывается.

В одно мгновение лицо моей сестры сохраняет сдержанное, виновато-скорбное выражение, а в следующее витражный купол крыши над ней разлетается вдребезги, осыпая всё вокруг радужными осколками.

Люди вскрикивают, и мы все вскакиваем на ноги. Но не раньше, чем фигура в плаще падает вниз и пронзает Пенелопу серебряным мечом.

— Сейчас! — кричу я, бросаясь вперёд, чтобы обратиться.

Примерно тысяча и одна вещь происходят одновременно.

Теперь уже почти все кричат, вскакивая со своих мест: большинство устремляется к дверям, кто-то движется вперёд, к нам, а кто-то и вовсе застывает на месте. Те, кто с детьми, выводят малышей, и наша охрана у дверей бросается им помогать.

Однако другая наша охрана, те, кто хорошо обучен ближнему бою, начинает врываться из всех боковых дверей, которые не ведут к выходу. Не-перевёртыши среди них вооружены различным оружием против разных сверхъестественных существ, а все перевёртыши уже начинают принимать животные формы.

Ассасин, закутанный в плащ и тяжёлые одеяния, пытается рывком вытащить меч из Пенелопы. Но её теперь уже каменные руки поднимаются и сжимают клинок, удерживая его на месте, а голова поворачивается полностью назад.

— Спорю, ты думал, всё пойдёт иначе, — говорит она, фыркая.

У подменыша, которого мы наняли, есть склонность к драматизму. Наверное, театральный ребёнок.

Впрочем, этот театральный ребёнок знает, когда пора валить к чёртовой матери, потому что, когда ассасин от неожиданности отдёргивается, подменыш отпускает облик Пенелопы, и тот расползается, как мел на асфальте под дождём, возвращаясь в его слегка желеобразное, яичного цвета нейтральное тело. Он прогибается назад и удирает прочь, чтобы принять другую форму.

Это куда более жутко, чем я ожидал.

Но я не позволяю этому меня остановить. Ещё до того, как последняя кость становится на место, я уже несусь вперёд, оскалив зубы. Хотя я нечасто сражаюсь в волчьей форме, что-то пробудилось во мне во время нашей вылазки на преступный базар. Я чувствую связь со своим волком сильнее, чем когда-либо, и наконец готов отомстить за павших брата и отца.